(Возрастная категория 18+)
Задумывались ли вы над тем, почему у западноевропейских деятелей эпохи Средневековья были такие неудобные имена: все эти Этельреды (и матери их Эльфтриты), Вульфхильды, Фритигерны и, прости-господи, Кунигунды? Они как будто специально придуманы для того, чтобы затруднить восприятие текстов. О том, что имена эти явно синтетические, свидетельствует и тот факт, что в народе они не прижились: никто никогда не хотел называть так своих детей, кроме самих средневековых фриков. Вот древнееврейскими именами — пожалуйста. Михаилов и Даниилов бегает по любому городу сколько угодно. Древнегреческие имена всё еще популярны: Фёдор, Артём, Ксения, Анастасия. О древнеримских и говорить нечего. Кажется, не было эпохи, когда девочек не любили бы называть Юлиями, а мальчиков Константинами. А вот с Эрдельтерьерами, то есть, простите, Этельредами как-то не заладилось…
Не более вразумительны, чем имена средневековых правителей, и их деяния. Если античные источники можно читать с увлечением, как художественную литературу, то на Средневековье в этом плане без слез не взглянешь: король Нихренасебеимечко II выдал свою дочь Дачтожвыгадытакдочерейтоназываете за герцога Несмогзапомнитьдажестретьегораза… Впрочем, это не только личное впечатление. В пору моего детства бытовал образчик устного творчества, в котором выражено пренебрежительное недоумение по поводу средневековой тарабарщины:
Английский король
Х…ло Второй
Выдал свою дочь Дину Б…дину
За испанского дона Г…дона.
И далее еще с десяток матерных строф о том, как проходил свадебный пир. Скопируйте многократно этот стишок, заменяйте имена короля, принцессы и дона на любые случайные комбинации буквенных символов, а «выдал замуж» на другие ординарные события семейной жизни — оставил завещание, объявил войну, родила наследника, усыновили, развелись, умер — и вы получите полноценный генератор средневековой истории.
Каков же смысл всей этой нелепицы? О, смысл там очень даже присутствует. Дело в том, что все эти безликие действия безликих исторических персонажей заканчиваются вполне ощутимыми земельными приобретениями или потерями, причем с названиями земель, в отличие от имен персонажей, в средневековых хрониках почти полная ясность. Они вполне соответствуют существующим и поныне историческим областям, таким, как Саксония, Штирия, Бавария, Бургундия. Так что, как говорил Винни Пух, это «ж-ж-ж» неспроста. За высосанными из пальца средневековыми хрониками кроются вполне конкретные запросы феодальных хищников на удревнение своих родов.
О чем начинает мечтать рэкетир, достигнув вершины своей компетенции? Ну, это когда «отжать» ресторан у него еще хватило ума, а железную дорогу — уже нет. Максимум, на что он способен — «отжать» еще один ресторан, но это ему уже неинтересно. Рэкетир желает обеления своих деяний, легализации. Он прекрасно понимает, что современники вряд ли забудут и простят его «художества», а вот деточки должны быть защищены от неприятного прошлого. Где есть спрос — есть и предложение. Специалисты по выдумыванию «древних родов» должны были появиться довольно рано. Благо, много ума для этого не надо. Как истинные троечники, такие ребята еще в школе хорошо научились подчищать оценки в дневниках, подделывать справки от врача чтобы прогулять уроки, врать родителям на тему «я не виноват, оно само» и т.д.
Со временем между «сыновьями лейтенанта Шмидта» возникла вполне ожидаемая конкуренция. Их «показания» начали противоречить друг другу, и пришлось «решать дела»: где-то устранять конкурентов, где-то договариваться и т. п. Но самая большая неприятность для фальсификаторов истории заключалась в том, что плоды их деятельности предназначались не для секретных архивов Ватикана, а для публикации. Ведь заказчик хочет, чтобы о его «славных предках» знало как можно больше людей. На смену правилу «бумага всё стерпит» пришло «что написано пером — не вырубишь топором».
Вот так и живут: чтобы замаскировать нестыковки в «источниках» то прошлое на несколько столетий удревнят и наполнят его шлаком небывалых имен, то «загадочные археологические свидетельства» из современного бетона обнаружат, а на другие, напротив, «не обратят внимания».
До середины XX века эти приемы неплохо работали. Люди даже в Европе были слишком заняты вопросами выживания и вынуждены были, если у них возникали сомнения, «доверять специалистам». Мало у кого была возможность несколько недель провести в библиотеке или архиве, чтобы проверить утверждения учебников. Но с наступлением эпохи действительно массовой полиграфии, когда издавать книги стали тиражами не в несколько сотен, а в несколько сотен тысяч экземпляров, количество «умников», задающих историкам неудобные вопросы, стало резко увеличиваться. Способствовала этому и безработица: количество «бездельников», которым по сути ничего и не остается, кроме как читать книги, многократно увеличилось. Раньше они просто умирали с голоду, теперь — получают пособия и поучают «министерства не твоих собачьих дел». И уж совсем затрещала по швам ширма сфальсифицированной истории в наши дни, когда любой желающий в течение считанных минут может найти любой исторический источник. Ну, не любой, конечно, но такое информационное богатство, каким нынче располагает любой подключенный к Интернету диванный аналитик вроде меня, еще лет 20 назад не снилось и профессору.
Кстати, о профессорах истории. Участвуют ли они в заговоре фальсификаторов? В большинстве своем — нет. Это добросовестные, но очень узкие специалисты, других туда не берут. Они свято верят в то, что источники, которые им «предоставили», достоверны. Так же как студент, задумавшийся на лекции над нестыковкой в исторических фактах, мысленно восклицает: «Но ведь не может же уважаемый профессор лгать!», так и профессора, даже подойдя очень близко к историческому вранью успокаивают себя аксиомой: «Но ведь не может же правительство, которому народ делегировал заботу о сохранности архивов, лгать!»
На самом деле никакого народа не существует, и ничего он никому не делегировал. На сохранность архивов «народу» по большей части наплевать: что преподнесут в качестве истины, то и «схавает». Дилетанты же, не обремененные научными степенями, могут сколько угодно горлопанить и показывать пальцем на вопиющие несоответствия в официальной версии истории. Это, кстати, официальную науку только усиливает: мнения правдолюбов отнюдь не игнорируются, а потихоньку собираются для укрепления слабых мест, создания более правдоподобной официальной версии истории.
Но вернемся к неудобозапоминаемым средневековым именам. Рекордсменом среди них, думаю, следует считать Лиутпранда Кремонского. Кстати, предлагаю провести эксперимент. Попробуйте произнести это имя не вчитываясь (вы же его видите впервые, верно?). Скорее всего, у вас получится Луипранд. Но нет, не Луи-, а Лиу-, и не -пранд, а -тпранд. Те, кто придумывали это имя, максимально постарались, чтобы читатель о него запинался и не мог запомнить без существенных усилий. Тут тебе и противоестественное сочетание гласных, и аж три несовместимые согласные посередине, уместные в совокупности только в междометии, которым останавливают лошадь («тпру!»).
Но что же это за Лиутпранд такой? Может, это один из тех самых безликих средневековых королей и герцогов, всю жизнь которых можно уместить в черточку между датами прихода к власти и смерти (даже даты рождения многих из них неизвестны)? Нет, Лиутпранд Кремонский — один из столпов науки о Средних веках. Его труды — база для хронологии всех дальнейших событий X и дальнейших веков. Он описывает деяния создателя Священной римской империи германской нации Отона I и его первых последователей. Эти времена — как раз та «точка невозврата», после которой совсем уж мутное время лангобардов, прояснить воспоминания о котором не очень-то пытаются и сами официальные историки, сменяется довольно четкой последовательностью связанных с европейскими династиями событий, преемственность в которой можно проследить до наших дней.
Первые же строки главной книги Лиутпранда Кремонского — она называется «Антоподосис» («Воздаяние» или даже «Возмездие») — вызвали у меня изумление. Вот они:
Достопочтенному и полному всякой святости господину Рецемунду, епископу Либерританской церкви, от Лиутпранда, Тицинской церкви не по заслугам своим левита, привет!
Два года я по недостатку таланта откладывал, дражайший отец, твою просьбу, в которой ты просил меня изложить деяния императоров и королей всей Европы, как человека, знакомого с ними лично, а не понаслышке. От того, чтобы взяться за это дело, душу мою отпугивало следующее: во-первых, недостаток красноречия, во-вторых, зависть раздувшихся от спеси и не любящих чтение критиков, которые, по выражению ученого мужа Боэция, полагают, что облачены в мантию философа, тогда как имеют лишь жалкое ее подобие; издеваясь, они скажут мне: “Наши предки написали так много, что скорее будет недостаток в читателях, чем в книгах”, добавив строку из комедии: “Не скажешь ничего уже, что не было б другими раньше сказано”. На эту брань их я отвечу, что подобно тем больным водянкой людям, которые чем больше пьют, тем сильнее испытывают жажду, философы тем ненасытнее стремятся узнать новое, чем больше читают. Кто утомится мудреным чтением красноречивого Туллия, тот отдыхает, слушая подобные безделки.
Казалось бы, вполне нейтральный текст, не слишком даже связанный с описанием каких-то исторических событий. На первый взгляд, да, хотя Марк Туллий Цицерон упомянут здесь неспроста: это хронологический маркер, мол, Цицерон жил задолго до написания хроники Лиутпранда. Но это не главное. Главное в том, что у нашего писателя, оказывается, был «брат-близнец». Звали его Иордан, и писал он в своей книге «Деяния готов» за 400 лет до Лиутпранда вот что:
Хотел я, влекомый малым своим суденышком, плыть вдоль тихого берега и — как говорит кто-то — ловить мелкую рыбешку в стоячих водах предков, а ты, брат мой Касталий, понуждаешь меня пуститься на всех парусах в открытое море, отбросив ту работенку, которая сейчас у меня в руках, а именно — сокращение хроник. Ты убеждаешь меня передать своими словами, — втиснув вот в такую малую книжку, — целых двенадцать томов Сенатора о происхождении и деяниях гетов, где изложение спускается по поколениям и королям от древнейших времен и доныне. Повеление весьма жестокое, данное человеком, который как бы и знать не желает о всей тягости подобного труда.
Не замечаешь ты того, что дыхание у меня слишком слабо, чтобы наполнить воздухом столь великолепную трубу его [Кассиодора] красноречия. Превыше же всего тягость в том, что не дано нам возможности пользоваться теми книгами, поскольку мы послушно следуем именно за его [Кассиодора] мыслью: ведь я предварительно перечел эти книги, по милости его управителя, — если не ошибаюсь, — в течение всего трех дней. Хотя я и не припоминаю самых слов этих книг, однако я уверен, что целиком удержал в памяти и их замысел, и [описанные] события. Кроме того, я добавил к ним кое-что соответственное из некоторых историй как греческих, так и латинских, перемежая и начало, и конец, и многое в середине собственным своим рассказом.
Оба труда начинаются обращением к высокопоставленному церковному иерарху-покровителю, по поручению которого вроде бы и написаны. Во вступительных абзацах примерно одинаковые рассуждения о проблеме достоверности письменных текстов. Обе книги посвящены германским племенам, пришедшим откуда-то с севера. Тексты весьма схожи по стилистике. Оба автора лично участвовали в описываемых событиях и были знакомы с высокопоставленными лицами из варваров. Оба писали свои мемуары находясь в Греции.
«Ну, что касается первых абзацев — это традиция такая, — скажут скептики. — Во все времена было принято посвящать книги какому-нибудь могущественному покровителю. Так еще со времен Витрувия повелось, если не раньше». Что-то подозрительно живучая традиция: продержалась без малого полтысячи лет в условиях беспрерывных войн, эпидемий и прочей антисанитарии. Почему тексты на русском языке, написанные 400 лет назад, приходится разгадывать чуть ли не как ребус, а тексты Иордана и… как его лешего… Лиутпранда выглядят так, как будто написаны в соседних кабинетах, а то и вовсе одним человеком?
Вот, например отрывок из книги историка Андрея Лызлова, написанной «всего-то» 300 лет назад:
Из книги Андрея Лызлова.
Тут тебе и «вельми», и «бяше», и «глаголют», и буквы, которыми мы уж 100 лет как не пользуемся. А Иордан и Лиутпранд, между которыми 400 лет средневекового бардака, общаются на одной и той же вполне себе классической латыни. Как такое может быть? Хрен его знает, товарищ майор.