Древнегреческий историк Онесикрит, сопровождавший Александра Македонского в походах, был удивлен, узнав о выращивавшемся в Индии сахарном тростнике и удивительном сладком продукте, который получают из этой аграрной культуры. «…Странное местное растение — тростник, дает мед без пчел!», — записал он, как утверждает официальная наука, около 327 г. до н. э. К сожалению, первоисточник этой цитаты мне найти не удалось, но она неизменно присутствует во всех материалах, касающихся происхождения сахара.

Итак, многотысячное войско Александра Македонского узнаёт о получении сахара из тростника за 300 лет до рождества Христова. Множество свидетелей этой экзотической по тем временам технологии возвратилось с полезным знанием на родину, в Европу, а так же в Африку и на Ближний Восток, где вскоре образовались греческие эллинистические государства. Но вскоре об этом чудесном, благодатном, сверхприбыльном, не сложном в изготовлении продукте народы вдруг забывают на несколько столетий. Его производство возрождается только в период арабских завоеваний. Об этом на днях (я пишу это в 2026 г.) без ссылок на источники сообщил один из Телеграм-каналов:

Плантации, сахар и рабы кажутся порождением Нового Света. Карибы, Бразилия, Виргиния – именно туда обычно относят рождение колониальной экономики. Но эта картина вводит в заблуждение. К моменту открытия Нового Света европейцы уже несколько столетий развивали модель рабовладельческих плантаций в Средиземноморье, и началось всё с сахара.

Сахарный тростник и технологии его переработки пришли в Средиземноморье вместе с арабской экспансией VII–VIII веков. В 630–830 годах арабы завоевали Ближний Восток, Северную Африку, Испанию и ряд средиземноморских островов. Уже во второй половине VII века источники фиксируют сахарное производство в Сирии, Палестине и Египте. Вскоре оно появляется и в западном Средиземноморье – в Марокко, Испании и на Сицилии, недаром говорили, что «сахар следовал за Кораном». Однако полноценная коммерческая отрасль сложилась лишь через несколько поколений: первые свидетельства западного производства относятся к концу IX – X векам. Уже около 900 года сахар экспортировался с Сицилии, а к середине X века современники описывают эту промышленность как процветающую.

Нормандское завоевание Сицилии и крестовые походы привели северных европейцев в соприкосновение с сахарной экономикой Леванта. Рост спроса стимулировал расширение плантаций в Палестине и перенос производства на Родос, Мальту, Крит и Кипр. За несколько столетий почти не осталось прибрежных долин Средиземноморья, где при наличии воды не выращивали бы тростник.

Сахарный тростник – тропическая культура, требующая жары и влаги. Средиземноморье стало самым северным регионом его возделывания и зоной постоянного климатического риска. В континентальной Европе тростник не приживался, а потому производство концентрировалось на особых экологических нишах, прежде всего на островах. Даже там качество сырья оставалось ниже, чем в Египте и Леванте, селекция была безрезультатной, а технологии – труднодоступными.

Главным преимуществом европейцев стала торговая инфраструктура. В Средиземноморье остро не хватало древесины для уваривания сока, но, в отличие от арабов, итальянские купцы могли завозить топливо из Европы. К концу XV века они начали вывозить полуфабрикат и перерабатывать его в центрах ранней мануфактуры – сначала в Венеции, затем в Антверпене.

Сахар был элитным и крайне востребованным товаром. Арабы не могли резко расширить производство из-за нехватки топлива, европейцы – из-за экологических ограничений. Даже немного более дешёвый европейский сахар приносил огромные прибыли. Альтернатив ему не существовало, но все искали способы ещё как-то сократить издержки.

Сэкономить решили на рабочей силе. Если первоначально тростник выращивали свободные арендаторы и зависимые крестьяне, то после крестовых походов и прихода итальянских купцов ситуация изменилась. Войны и эпидемии вызвали острый дефицит населения. На Кипре, Крите, Родосе, Мальте и Хиосе основу рабочей силы всё чаще составляли рабы. Островной характер владений почти исключал массовый побег, а потери легко восполнялись покупкой новых людей. Так формируются первые плантационные хозяйства. Параллельно складываются и колониальные отношения: Крит и Кипр превращаются во владения Венеции, ориентированные на экспорт сырья.

Драматический упадок средиземноморских плантаций был связан не с кризисом модели, а с открытием региона, где она могла работать несравнимо эффективнее. В Америке тростник рос круглый год, земли были неограниченными, а океанское судоходство снижало издержки. Приток американского серебра расширял спрос, а уничтожение коренного населения и массовый ввоз африканских рабов создали условия для взрывного роста производства.

Принципиально важно, что плантационная экономика и новое рабовладение не были «изобретены» в Америке. Америка лишь распространила и радикализировала модель, сформированную в средневековом Средиземноморье — модель, выросшую из арабской аграрной революции, крестоносных колоний и зарождавшегося итальянского капитализма.

Таким образом, спустя примерно 2000 лет со времен Александра Македонского и Онесикрита, европейцы начали активно выращивать сахарный тростник в Америке. Одно из характерных описаний этого бизнеса, можно найти в неожиданном источнике — книге о приключениях Робинзона Крузо. Она опубликована в 1719 г. Речь Даниэль Дефо ведет, казалось бы, об англичанине, оказавшемся на необитаемом острове и сумевшем, благодаря своей цивилизованности, выжить и более-менее комфортно устроиться даже в таких экстремальных условиях. Но если внимательно прочитать роман, то можно заметить, что повествование о жизни на необитаемом острове занимает не такую уж большую часть текста. Прежде чем оказаться в изоляции, Робинзон побывал в рабстве у африканских арабов, бежал из плена, и, что интереснее всего в связи с разговором о сахарном тростнике, успел разбогатеть на плантаторстве в Бразилии. Он и на необитаемый остров-то попал потому, что был отправлен коллегами-латифундистами на восток, за Атлантику по коммерческой надобности.

Приведу длинную цитату из «Жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо», которую вряд ли помнит большинство читателей.

Наш переезд до Бразилии совершился вполне благополучно, и после двадцатидвухдневного плавания мы вошли в бухту Тодос-лос Сантос, или Всех Святых. Итак, я избавился от самого великого бедствия, какое только может постичь человека: я уже не был рабом, и теперь мне оставалось решить, как устроить свою жизнь.

Я никогда не забуду благородного поведения капитана португальского корабля. Он ничего не взял с меня за проезд, честнейшим образом возвратил мне все мои вещи и дал мне сорок дукатов за львиную шкуру и двадцать — за шкуру леопарда, вообще, купил всё, что мне хотелось продать, в том числе ящик с винами, два ружья и остаток воска. За всё это я выручил двести двадцать червонцев и с этим капиталом сошёл на берег Бразилии.

Вскоре капитан ввёл меня в дом одного своего знакомого, владельца большой сахарной плантации и сахарного завода. Я прожил у него довольно долго и благодаря этому ознакомился с культурой сахарного тростника и с производством сахара. Видя, как хорошо живётся здешним плантаторам и как быстро они богатеют, я решил поселиться в Бразилии и тоже заняться этим делом. На все свои наличные деньги я купил участок земли и стал составлять план моей будущей плантации и усадьбы. Я решил вложить в это предприятие и те деньги, которые оставил на хранение в Лондоне, у вдовы своего приятеля-капитана.

У меня был сосед по плантации, португалец из Лиссабона. Он находился приблизительно в таких же условиях, как я. Мы были с ним в самых приятельских отношениях. У меня, как и у него, оборотный капитал был весьма невелик, и первые два года мы оба едва могли прокормиться доходами с наших плантаций. Но по мере того, как мы расширяли возделываемые земли, наши дела улучшались; на третий год каждый из нас засадил часть своей земли табаком и разделал к следующему году по новому большому участку под сахарный тростник.

Но увы! благоразумие никогда не было моей отличительной чертой. С течением времени я стал тяготиться жизнью на плантации. Я понял, что навязал себе на шею дело, не имевшее ничего общего с моими при родными склонностями. Однообразное, полное трудов и забот существование, которое я вёл теперь, было прямо противоположно той кочевой, богатой приключениями жизни, о которой я мечтал, ради которой покинул родителей и пренебрёг их советами. Трудясь на плантации, я часто с горечью говорил себе, что прозябать так, как сейчас, я мог бы и в Англии, не забираясь за пять тысяч миль от родины, в чужую страну, где у меня нет друзей, где я никогда не получу даже весточки от родных и близких.

Однако я не давал бесплодным сожалениям и мрачным мыслям отвлекать меня от работы. В следующем году я продолжал возделывать свою плантацию с большим успехом и собрал пятьдесят тюков табаку сверх того количества, которое я уступил соседям в обмен на предметы первой необходимости. Все эти пятьдесят тюков, весом по сотне с лишком фунтов каждый, лежали у меня просушенные, совсем готовые к отправке в Лиссабон. Итак, я преуспевал; но по мере того, как дела мои расширялись, в моей голове зарождались замыслы и планы, совершенно неосуществимые при моих скромных средствах. Я не хотел довольствоваться теми житейскими благами, которыми располагал. Во мне всё усиливалось желание разбогатеть как можно скорее, любым способом. Оно-то и явилось для меня причиной таких бедствий, какие вряд ли кому-либо пришлось испытать.

Живя в Бразилии почти четыре года и значительно расширяя свои дела, я, само собою разумеется, не только изучил португальский язык, но и познакомился с моими соседями-плантаторами, а также и с купцами из Сан-Сальвадора, ближайшего к нам портового города. Я часто рассказывал им о двух моих поездках к берегам Гвинеи, о том, как ведется торговля с тамошними неграми и как легко там за безделицу, за какие-нибудь бусы, ножи, ножницы, топоры, стекляшки и тому подобные мелочи, приобрести не только золото и слоновую кость, но даже купить у вождей негритянских племён невольников для работы на плантациях в Бразилии.

Мои рассказы они слушали очень внимательно и подолгу расспрашивали меня об этих краях. Однажды вечером нас собралась небольшая компания — несколько человек моих знакомых плантаторов и купцов, и мы оживлённо беседовали на эту тему. На следующее утро трое из моих собеседников явились ко мне и объявили, что, пораздумав хорошенько над тем, что я им рассказал накануне, они пришли ко мне с весьма серьёзным предложением. Взяв с меня слово, что всё, что я от них услышу, останется в тайне, они сказали мне, что хотят снарядить корабль в Гвинею за золотым песком, слоновой костью и рабами для своих плантаций. Затем они предложили мне отправиться на этом корабле в Гвинею а там взять на себя сбыт товаров, которыми они его нагрузят.

После ознакомления с этими фактами у меня как у приверженца альтернативных представлений о прошлом сложилось впечатление, что хронологическое расстояние от открытия сахара солдатами Александра Македонского до появления плантаций в Бразилии измеряется не тысячелетиями, а гораздо более коротким периодом, особенно если предположить, что удачные технологии не могут бесследно исчезнуть на сотни лет, да и бизнес-идеи в конкурентном мире не могут быть законсервированы до тех пор, пока кто-то их кабинетных теоретиков до них не додумается. Они витают в воздухе. Производителям сахара вовсе не обязательно ждать «разрешения» от Христофора Колумба, чтобы перенести производство с истощенных почв Средиземноморья на целину Южной Америки. Ведь экстенсивное выращивание сахарного тростника может быстро привести к снижению плодородности. Этому способствует и уничтожение лесов, используемых как топливо. Не так ли появилась пустыня Сахара?