Прочитал рассказ «Мусорный ветер» Андрея Платонова. Раньше это словосочетание ассоциировалось у меня исключительно с песней группы «Крематорий», действительно , как оказалось, написанной под впечатлением от этого текста. Я, правда, особого духовного родства между ним и рок-шедевром Армена Григоряна не почувствовал. В первую очередь припомнились совсем другие произведения: «Процесс» Кафки и «Три товарища» Ремарка.
«Мусорный ветер» а платоновских сборниках публикуют не часто. Во-первых он, как нынче говорится, «разжигает». Там звучат известные нацистские приветствия, а где такие слова написаны, там пустоголовые цензоры всенепременнейше норовят разглядеть пропаганду фашизма. Во-вторых, количество высокохудожественных мерзостей в этом произведении зашкаливает даже по платоновским меркам. Это сразу заставляет подумать о влиянии Кафки. Но кто сказал, что Кафка и мерзости — неразлучные спутники? У Кафки есть рассказы, в которых ничего не только мерзкого, но и просто грустного не отыщешь и под лупой. Но с «Процессом» рассказ Платонова действительно кое-что роднит: сюжетная линия и страна, в которой происходят события.
Мне вот, кстати, подумалось: а был ли Андрей Платонов знаком с творчеством Кафки? С одной стороны, вопрос возмутительный. Разве великий писатель мог быть плохо образованныи, не изучить в начале своего пути творчества выдающихся литераторов? Мне кажется, что великие писатели не обязаны быть великими читателями, совсем как тот чукча из анекдота. Читать Платонову, было особо некогда: молодость пришлась на Гражданскую войну и последовавшие за ней нищие годы начального нэпа. К тому же в СССР европейская литература довольно быстро стала дефицитом как по цензурным соображениям, так и по экономическим. Так что творчество австрийского страховщика вполне могло пройти мимо воронежского мелиоратора. Но Платонов сам себе Кафка. Разница лишь в том, что Кафка предвидел, а Платонов видел сбывшиеся пророчества, поскольку жил несколько позже. Смотрели миллионы, а видели и кричали лишь эти двое. А раз двое, проживающие в разных странах, независимо друг от друга увидели одно и то же, то объяснить это галлюцинацией и капризом становится уже затруднительно.
Рассказ, события которого происходят не в России, а за ее пределами — необычный для Андрея Платонова творческий ход. Написал он «Мусорный ветер» в печально известном 1933 году. В Германии к власти пришли фашисты, а его тогда травила, вынуждая творить в манере соцреализма, партийно-литературная бюрократия. Он каялся, обещал исправиться, но ничего с собой поделать не мог: видел кругом мерзости и хотел о них писать. И вот найдена уловка: перенести действие в фашистскую Германию, чтобы не обижать местных мучителей. Мерзости там точно такие же (и это тоже еще нужно было разглядеть), но фашисты — плохие, поэтому им можно приписать любые грехи. На тот момент они пока ещё считались врагами Советского Союза.
В Германии, насколько мне известно, Платонов не был, и картина тамошнего 1933 года, описанная в «Мусорном ветре», получилась не слишком достоверной. Точнее говоря, преждевременной, поскольку многое из того, что в рассказе показано, появилось у немцев чуть позже. Зато в СССР многое из описанного было уже пройденным этапом: и концлагеря, и принудительный труд, и скорые суды, и унижение всего, что не вписывается в официальную догму, и брошенные на произвол судьбы «не наши». Так что хоть автор и вкладывает в головы своих страдальцев светлые мечты о том, что наряду с нацистским адом где-то существует Советская Империя Добра, уши торчат слишком явно: «Мусорный ветер» — рассказ о советском терроре. Не случайно Горький, которому наивный Андрей Платонович отправил рассказ на рецензию, хоть и ответил на письмо и даже утверждал, что текст произвел на него впечатление, резюмировал без экивоков: это публиковать нельзя (См. А. Варламов. Андрей Платонов. М., 2013. С. 279.).
С «Тремя товарищами» «Мусорный ветер» роднит ностальгия по окончанию XIX века, который у Ремарка продолжается аккурат до прихода фашистов. Да, была жуткая, инфернальная, непонятно откуда взявшаяся Первая мировая война, но герои «Трех товарищей» изо всех сил пытаются верить в то, что это была «разовая акция», что идеалы дружбы, любви и эмпатии, вера в то, что техника освободит человека от прозябания всё еще непоколебимы. Сталкиваясь с фашизмом, ремарковские товарищи начинают понимать, что Первая мировая была лишь прелюдией. «Мусорный ветер» — такое же прощание со столь много обещавшей Belle Époque. Тут уместно процитировать один из ключевых фрагментов рассказа:
– Прекрасный девятнадцатый век! — громко сказал Лихтенберг в окружавший его удушающий дух жары, машин и людей; национал-социалисты прислушались к его неясной речи: их вождь сравнил некогда мысль и слово с семейным браком, — если мысль верна лишь вождю, как своему мужу, она полезна; если она бродит в сумраке ночи, по домам отчаяния, ища удовлетворения своего в развратном сомнении и блуде с одною грустью своею, — тогда мысль бессмысленна, организованная голова должна ее уничтожить, она опасней коммунизма и Версальского договора, сложенных вместе. — Великий век! — говорил Лихтенберг. — В конце твоего времени ты родил Адольфа Гитлера: руководителя человечества, самого страстного гения действия, проникшего в последнюю глубину европейской судьбы!…
– Верно! Хайль Гитлер! — закричали присутствующие массы национал-социалистов.
– Хайль Гитлер!… Ты будешь царствовать века — ты прочнее всех императорских династий: твоему господству не будет конца, пока ты сам не засмеешься или пока смерть не уведет тебя в наш общий дом под травой! Что за беда! После тебя будут другие, более яростные, чем ты… Ты первый понял, что на спине машины, на угрюмом бедном горбу точной науки надо строить не свободу, а упрямую деспотию! Ты собираешь безработных, всех мрачных и блуждающих, которых освободила машина, под свои знамена, в гвардию своей славы и охраны… Ты скоро возьмешь всех живых в свои соратники, и те немногие утомленные люди, которые останутся у машин, чтобы кормить твою армию, не сумеют уничтожить тебя. Императоры гибли, потому что их гвардию кормили люди, но люди отказывались. Ты не погибнешь, потому что твою гвардию будут кормить механизмы, огромный излишек производительных сил! Ты не исчезнешь и победишь кризис…
– Хайль Гитлер!…
– Ты изобрел новую профессию, где будут тяжко уставать миллионы людей, никогда не создавая перепроизводства товаров, они будут ходить по стране, носить обувь и одежду, они уничтожат избыток пищи, они будут в радости и в поту прославлять твое имя, наживать возраст и умирать… Эта новая промышленность, труд по воодушевлению народа для создания твоей славы, окончит кризис и займет не только мускулы, но и сердце населения и утомит его покоем и довольством… Ты взял себе мою родину и дал каждому работу — носить твою славу… Лихтенберг осмотрелся в томлении. С беспрерывной силой горел солнечный центр в мусорной пустоте пространства, сухие насекомые и различные пустяки с раздражением шумели в воздухе, а люди молчали.
– Землю начинают населять боги, я не нахожу следа простого человека, я вижу происхождение животных из людей… Но что же остается делать мне? Мне — вот что!…
С силой своего тела, умноженного на весь разум, Лихтенберг ударил дважды палкой по голове памятника, и палка лопнула на части, не повредив металла; машинное полутело не почувствовало бешенства грустного человека.
Дальше начинается привычный платоновский трэш, который может оттолкнуть наиболее чувствительные натуры от творчества писателя. Найдутся среди читателей, наверно, и такие, которые именно этот трэш и будут смаковать, не заметив абзацев по глубине постижения бытия сопоставимых с трудами Ницше. В рассказе их немало, его можно разобрать на пару десятков цитат, каждая из которых будет применима даже к нынешней действительности. Пусть каждый сам решает, что для него главное в литературном произведении. Вышеупомянутый Армен Григорян увидел в нем чуть ли не любовную историю (я таковую вижу там в последнюю очередь, да и то с трудом), а для кого-то это просто фантастический рассказ. По крайней мере, ссылку на «Мусорный ветер» я нашел на одном из сайтов, посвященных фантастике.