На днях мне на глаза попалось небольшое эссе Евгения Катаева (Петрова) «Нахал», написанное в 1927 г. Скорее это даже фельетон, в котором с советской прямолинейностью описывается негативное социальное явление — эгоистичный функционер, «готовый ради достижения собственных целей…» и т. п.

Нахал, в отличие от дурака и негодяя, которым были посвящены солидные труды, — тип малоисследованный. Многие чудаки до сих пор еще смешивают нахала с обыкновенным сереньким хулиганом. Это глубокое заблуждение. Хулиган бузит просто так — благодаря ложным взглядам на жизнь, под влиянием среды, под действием винных паров. Хулиган бузит без причины и извлекает из своих поступков только одни неприятности.

Нахал бузит очень редко и только тогда, когда из бузы можно извлечь материальные выгоды. Нахал или ловкач (lovcatch) — холодный, злой, расчетливый человек. Он слегка плешив, всегда тщательно выбрит, носит брюки в полоску и чистит их по утрам метелочкой. Глаза у нахала светло-голубые и очень спокойные. Среди родственного ему общества малоповоротливых и тупых мещан — это щеголь и аристократ духа.

Нетрудно предугадать дальнейший ход мысли. Точнее говоря в газетном фельетоне (а написан текст, скорее всего, для «Гудка», где Евгений Катаев работал вместе с Ильей Ильфом, старшим братом Валентином и Михаилом Булгаковым) развитие идеи — необязательный элемент. Остаток текста просто заполнен примерами нахального поведения, критиковавшегося в течение всего советского периода. Критиковавшегося, критиковавшегося, да не выкритиковавшегося, ибо описанный социальный тип в конечном счете не только выжил, но и стал доминирующим в постсоветской России.

Чем заинтересовал меня этот добротный, но довольно бесхитростный текст, примечательный с точки зрения скорее журналистики, чем литературы и истории? Тем, что он живо напомнил другого нахала, вышедшего из под пера Петрова (и Ильфа) — Великого Комбинатора.

Вот забавный вопрос: Остап Бендер, он, вообще-то, хороший или плохой? Уже слышится чье-то брюзжание о том, что негоже всё видеть в черно-белом цвете, но ведь не запрещено. Никто же не станет спорить, что Алёша Карамазов, например, — положительный персонаж, а Аркадий Иванович Свидригайлов… — не очень. А товарищ Бендер?

В позднем СССР этот литературный герой был окружен ореолом почтения: полный молодых сил супермен-одиночка, для воплощения своей прекрасной мечты не считающийся с окружающими его бездушными, трусливыми обывателями. Остап «чтит уголовный кодекс», но даже не юрист легко обнаружит в его действиях как минимум мошенничество и воровство, как максимум — незаконное предпринимательство и рэкет.

И всё-таки, читатели становились на его сторону: так и надо этим никчемным людишкам. Живут сами не зная зачем, ресурсы только расходуют, а приличному человеку в Рио не съездить. При этом каждый относил себя к категории приличных человеков, а не никчемных людишек и втайне вздыхал о том, что не может себе позволить того, что мог Остап Бендер. Ему-то хорошо: ни дома, ни семьи, терять нечего. К тому же он «сын турецкоподданного», ему с окружающими детей не крестить. Он свое дело сделал — и в бега, а ты-то поди рыпнись: работы можешь лишиться, на общественное осуждение нарваться, да еще и семью подставишь… Так что про Остапа мы будем читать в книжках, а жить по-старинке. И всё же весь СССР в 1970–80-е гг. был мы без ума от товарища Бендера, прямо как мадам Грицацуева. Он и обманул-то ее, и прошлое-то у него темное, и будущее туманное, а она всё равно ищет встречи со своим котиком. Ну вот, в 90-е и встретились…

Не знаю, насколько Ильф и Петров отождествляли себя с Великим Комбинатором, но прочитав фельетон «Нахал», написанный с явным возмущением, направленным против определенного социального типа, я подумал: «Это что же получается? Остапу Бендеру можно быть наглецом, его наглость — это симпатичная наглость, а нашему родному голубоглазому негодяю, значит, нельзя?» Обидно мне стало за северного мерзавца, и стал я вспоминать, не сказал ли кто-нибудь из великих писателей сколько-нибудь слов в его защиту. Вспомнился, почему-то, Онегин — петербургский циник, для которого приятеля застрелить — что высморкаться, не говоря уже о более мелких аморальностях, лишь бы внутренние убеждения не пострадали. Не сказать, что Онегин — положительный герой, но тоже по-своему симпатичный.

Если бы Остап Бендер и Евгений Онегин встретились, то подружились бы вряд ли, но взаимным уважением или взаимной ненавистью (одно другого не исключает) прониклись бы. А вот сотрудничества или открытого противоборства, наверно, избегали бы: силы сопоставимы, легкой победы не получится. Это не у бесхребетного Кисы Воробьянинова деньги отжимать (хотя в конечном итоге Киса-то и убил, а не наоборот), и не в разманню Ленского с 20 шагов палить.

Вот так простой фельетон вывел меня на мысли о большой русской литературе и напомнили не так давно услышанную лекцию Дмитрия Быкова о противостоянии в «южного» и «северного» начал в отечественной классике. Рассказывая о бабелевской «Конармии», он проводит такую мысль. Вот есть Одесса и вообще причерноморский Юг. Там живут милейшие, душевные люди. Все друг друга знают, с трепетным почтением относятся к родственникам и соседям, помогают друг другу. Даже главарь банды Беня Крик запросто, по дружески выпивает на празднестве со своими недавними жертвами. Совсем не то в континентальной России. Люди там озлоблены, неприветливы, равнодушны, завистливы, лишены чувства взаимовыручки, склонны к предательству. Вот об этом вся литература «южной школы», к которой принадлежат уже названные Валентин и Евгений Катаевы, Илья Ильф, Исаак Бабель, Юрий Олеша, Александр Грин.

С этой точки зрения Остап Бендер — проповедник человечности среди выродившихся без южного солнышка северян. Он руководствуется здоровыми инстинктами, пусть порой и жестокими, но здоровыми, эволюционно достоверными. Противостоять Остапу с некоторым успехом могут, разве что, комсомольцы, направляющиеся на строительство Турксиба, с которыми Великий Комбинатор едет в одном вагоне, разобравшись с миллионами Корейко. Похоже, кстати, что «Золотой теленок» и был написан именно для того, чтобы развенчать образ Остапа: слишком уж симпатичным получился шельмец. А не будь соцзаказа от советской власти — не поздоровилось бы и комсомольцам. Они ведь так легко превращались у более поздних авторов в недоумков и дебоширов.

Был и до них писатель, творчество которого построено на противопоставлении южной жизнерадостности и северной жестокости. Звали его Николай Гоголь. Начал он с ярчайших картин из украинского быта («Вечера на хуторе…»), продолжил описанием жутких впечатлений от петербургской жизни («Петербургские повести»), ставшей для него шоком после ласковой Полтавщины, затем, решил излить иронию по поводу мерзостей современной ему русской жизни в «Ревизоре» и «Мертвых душах».

Или вот Высоцкий, человек явно с южными корнями и не приемлющий местной «отмороженности»:

В дом заходишь как все равно в кабак,
А народишко: каждый третий — враг,
Своротят скулу: гость непрошенный,
Образа в углу и те перекошены.

Легко впасть и в другую крайность: Остап Бендер — социальный хищник, циник, беспощадный ко всякому, кто не может доказать свою значимость в его глазах, ко всякому, кому деньги и власть достались неправедным, с его точки зрения, путем. А раз неправедным, то нужно отобрать и направить в более конструктивное русло. Кто…

(Текст не дописан, но начало забавное, поэтому оставляю здесь).