Наладчика Валеру, пару лет назад вернувшегося из армии, много раз пытались переманить в технологи. Начальник техчасти пенял:
— Что же ты, техникум с отличием закончил, на вечернем отделении в институте учишься, а всё в спецовке ходишь, гаечными ключами гремишь. Голова у тебя светлая, переходи к нам, сделаем тебя технологом, будешь в чистом халате по цеху ходить, другим задания давать.
Валере идея из рабочей аристократии перейти в ряды технической интеллигенции не очень нравилась. Во-первых, за годы обучения в школе и техникуме советская власть успела вложить в его голову мысль о том, что рабочий, особенно высококвалифицированный, — это и есть главный человек в стране. Во-вторых, он действительно больше любил работать руками. Впрочем, лучше сказать головой и руками. Мысль о том, что он будет придумывать какие-нибудь технические решения, а кто-то другой их исполнять, ему претила. Сам придумал, сам реализовал (благо, станки в их мастерской были любые) — что может быть эффективнее? Никаких испорченных телефонов, саботажей со стороны исполнителя, и прочих неувязок. В этом смысле особенно хорошо давались Валере рационализаторские предложения. Сам чертежи чертишь, сам изготавливаешь, а умники из техчасти только диву даются: как же это мы сами не догадались!
Не сказать, что был Валера очень уж рьяным комсомольцем. Многое в марксистско-ленинском учении казалось ему сомнительным, но одна идея очень нравилась: сближение умственного труда с физическим. За такую политическую программу он был готов голосовать обеими руками, а тех, кто лишний раз боялся в цеховую грязь выйти из конторы, почти откровенно презирал.
Тем временем вопрос о переводе его из наладчиков в технологи всё обострялся: кадровый голод, что поделаешь. Дошло до того, что вызвали Валеру аж к самому главному технологу, а это одно из первых лиц на заводе, где работает несколько десятков тысяч человек. Да что там говорить, у главного технолога у самого несколько сотен в подчинении, а тут простым наладчиком он заинтересовался. Смех да и только.
— Ты вот ерепенишься, а я наперед знаю, что будет дальше, — выговаривал главный технолог Валере в своем кабинете. — Наладчики ведь побольше технологов получают, это я понимаю. Но ведь деньги-то эти тебя избалуют, и не захочешь дальше расти по карьерной лестнице. Так и будешь наладчиком работать всю жизнь?
Вообще-то Валеру всю жизнь учили на политзанятиях, именно тому, что проработать наладчиком всю жизнь — это и есть самое светлое предназначение человека в СССР, но к тому, что реальная жизнь всё меньше совпадает с идеологией КПСС он уже привык, поэтому на словах ответил:
— Я не карьерист. Закончу институт — там посмотрим.
Этот ответ явно выбил главного из колеи и он отпустил Валеру от себя, не найдя что еще возразить, но с явным недовольством. А Валере и впрямь не нравилось, что в кабинетах сидит больше людей, чем работает руками, что звание рабочего, с которым в теории все носятся как с писаной торбой, на самом деле не очень-то и почетно. Он и сам не без легкого презрения относился к тем, кто в 7 утра становились к станкам и 8 часов с перерывом на обед выполняли одни и те же простые операции. Он даже в глубине души был согласен с тем, что работяг-станочников стали в последнее время называть новомодным, появившимся в связи с показом по ТВ диснеевских мультфильмов, словом «гоблины».
К «гоблинам» Валера себя не относил. Есть же еще и «рабочая аристократия»: наладчики, электрики, гидравлисты, специалисты по электронике, наконец, которые тоже иногда в поте лица работают отнюдь не за письменными столами. Но для всех рабочих, и высококвалифицированных, и самых простецких, завелось в тогдашнем лексиконе еще одно презрительное словечко — «гегемоны». «Никакой управы на этих «гегемонов»! С работы не уволишь, за испорченный инструмент и брак штрафом не накажешь, зарплату не понизишь, даже премии толком не лишишь», — сетовало цеховое начальство в сауне. — То ли дело при капитализме. В очередь безработные стоят, а если уж на работу их возьмут — лишний раз на больничный уйти бояться, чтобы хозяин не уволил…»
Валера, хоть и не был партийным, твердо придерживался пролетарских идеалов, поскольку с другими был просто не знаком. И всё-таки, поработать технологом иногда хотелось: возможностей больше для технического творчества. Многое в цеху было организовано плохо, на скорую руку, бракованной продукции было порой больше половины, узких мест, которые можно было бы устранить не слишком сложными техническими решениями, было полно. В общем, в конце концов Валера стать технологом согласился с двумя условиями. Во-первых, если ему не понравится — он вернется в наладчики. Во-вторых, он оставляет за собой право свои решения воплощать собственноручно, т. е. быть одновременно технологом и наладчиком. Над ним, конечно, посмеялись, но сказали, что это и так не запрещено, хотя и не приветствуется.
Перебравшись из душной и лишенной окон мастерской в тихую и светлую техчасть, Валера действительно почувствовал, что здесь есть чем заняться. Появились возможность работать с технической документацией и литературой, связи с инженерными службами, без которых ничего сложнее рацухи не внедришь. Главное же — здесь были опытные технологи — Альберт Иванович и Павел Иванович, люди предпенсионного возраста, энтузиазм и энергичность давно утратившие, но техническим и житейским опытом готовые делиться с удовольствием. Было в техчасти еще и несколько женщин, в бесполезности которых Валера убедился очень быстро и без крайней необходимости к ним не обращался. Было понятно, что это чьи-то родственницы, которых попросили «пристроить». Валеру возмущало, что эти никчемные тётки получают зарплаты, сопоставимые с теми, которые отрабатывают наладчики его уровня, но что с этим делать он не знал и предпочитал отвлекаться от этой несправедливости, сосредотачиваясь на решении технических задач.
Задачи были, и серьезные. Цех выпускал поршневые кольца, изделия едва ли не из сложнейших в производстве двигателей внутреннего сгорания. На первый взгляд всё просто: разомкнутое кольцо, не позволяющее раскаленным газам улетучиваться в зазор между поршнем и гильзой. Но если измерить — то и не кольцо это вовсе, а геометрическая фигура, описываемая сложной математической теорией. Вытачивается оно по копиру, который и задает эту сложную форму, а поскольку при вращении копира и резании металла возникает много посторонних сил, получить на практике нужную форму очень сложно. За границей на решение этой проблемы ушли десятилетия исследований. Один японец, говорят, истратил свое состояние и приданое жены, чтобы добиться нужной формы, зато потом стал мультимиллионером. У нас же эту деталь изготавливали как Бог на душу положит. По крайней мере никакой теоретической базы за производством, развернутом в цеху, Валера не обнаружил. Техпроцессы нарушались сплошь и рядом: то тупыми резцами работают, то заготовки из бракованного чугуна привезут, то размеры не соблюдают…
Со свойственным молодости энтузиазмом, Валера взялся за дело. Первые недели работы в техчасти он посвятил статистическим наблюдениям, категорически отказываясь заниматься текучкой, пока не выяснит основные причины брака. Без конца, до мозолей на пальцах, от вставлял кольца в измерительные калибры и обкатывал в специальном приспособлении со стрелочным микрометром, занося результаты измерений в таблицы. Старикам технологам это понравилось. Они тоже когда-то брались за эту проблему, но выдохлись, и им казалось, что Валера наконец-то доведет дело до конца, или хотя бы сдвинет с мертвой точки. К тому же на стариках была текучка, заняться исследованиями у них возможности не было, так что пусть молодой позабавляется пока.
Начальник же техчасти Валериному самоуправству не был рад. Не для того в техчасть переманивал. Он хотел загрузить Валеру как раз текучкой, от которой сам мечтал избавиться. Однако памятуя про договоренность о том, что Валера в любой момент мог уйти обратно в наладчики, исследованиям до поры решил не препятствовать. Конечно, было бы лучше бы Валера сходил, например, в цех и разобрался, кто там фаску с крышки головки блока так криво снял, но и начальнику техчасти стало бы легче жить, если бы новоявленный рьяный технолог улучшил качество продукции и сократил процент брака.
«Наладим, — думал Валера, — Непременно наладим. Тут главное — не торопиться, разложить сложную проблему на составные части и поэтапно решать». Через несколько недель исследований диагноз был ясен: во-первых, заготовки, из которых вытачивались поршневые кольца, приходили из литейного цеха уже ненадлежащего качества. Чугун в этом производстве применялся особый, с хлопьеобразными включениями углерода, получавшимися за счет добавления к сплаву определенного количества присадок. Присадки же эти литейщики добавляли на глазок, поэтому и стабильной структуры чугуна на распилах колец под микроскопом Валера не видел. От партии к партии структура хлопьев (а значит и механические качества металла) менялась. Кроме того, литейщики складировали еще не остывшие заготовки небрежно, на открытом воздухе. На них запросто могли попасть капли дождя или даже снега. В той точке, где это произошло, чугун становился «белым», то есть очень твердым. А значит и резец при обработке такой заготовки тупился и форму детали искажал. Это уже старшие товарищи подсказали, но Валера и это в своем «протоколе» зафиксировал.
Следующий фактор — отечественные станки, изготовленные по чертежам одного специализированного одесского института, были плохой копией с немецких. Копией, построенной не на основе расчета и понимания того, как работает оригинал, а на основе какого-то чисто волюнтаристского отечественного задора: «А мы вот еще лучше сделаем!” Причем «улучшения» коснулись тех узлов, которые как раз улучшать и не требовалось, а надлежало скопировать наиболее тщательно, без всяких изменений: того же, например, копира, задающего форму поршневого кольца и системы рычагов, передающих ее на резец. В одесской конструкции всё это было настолько хлипко и неоправданно сложно, что в точности передачи сложной формы возникали большие сомнения.
Дело усугублялось еще и тем, что выполнены и собраны станки были тоже небрежно. Но и это еще не всё. Работали на этих станках люди случайные, устроившиеся на завод в погоне за длинным рублем. Таковыми же были и наладчики. И те и другие мало заботились о точности настроек, зато стремились во что бы то ни стало выдать к концу смены заложенное в план количество деталей. Годных, негодных — не важно. За брак «гегемонов» действительно не штрафовали, так как докопаться до его причин было трудно. Каждый кивал на смежника. Токари — на литейщиков, шлифовщики — на токарей, гальванисты — на шлифовщиков и так далее. Более того, никто, даже начальник техчасти не мог объяснить, откуда же в конце концов берутся годные кольца. Почему вот это кольцо проходит через ОТК, а вот это нет, хотя в партии обрабатывались вместе? Что с бракованным кольцом не так? Ответ на этот вопрос никто и не пытался искать. Просто все знали, что соотношение брака к готовой продукции всегда примерно одинаковое, и исходя из этого соотношения, рассчитывали сколько нужно сделать колец, чтобы выполнить план.
Картину злоключений поршневого кольца Валера составил для себя за несколько недель. Ему не впервой было сталкиваться с советским экономическим и социальным бардаком. Несмотря на свою молодость, он уже получил некоторую закалку в годы учебы в техникуме и службы в армии. Он не винил систему, жить которой оставалось считанные месяцы, но хотелось навести порядок на своем маленьком участке. Не для родины и партии, не для счастья всех трудящихся Земли. Для себя. Чтобы было чем гордиться, чтобы получить опыт, чтобы молодые силы не пропадали понапрасну.
К тому, что на усердных преобразователей, людей, которым «больше всех надо» сограждане смотрят как на чуму, он тоже привык. Особенно его бурная деятельность беспокоила сиделиц из техчасти, которые на фоне Валериных усилий еще острее чувствовали свою никчемность и обман, благодаря которому оказались когда-то на своих должностях. И этого — стать через несколько лет таким же дожидающимся пенсии овощем — Валера боялся больше всего. Поэтому он делал свое дело, не взирая на многозначительные ухмылки и тревожные взгляды за спиной.
К счастью, скептиками были далеко не все. Мужская половина техчасти Валерины усилия поддерживала, а когда он разложил перед Альбертом Ивановичем и Павлом Ивановичем результаты своих изысканий и план действий по сокращению брака — и вовсе стали считаться как почти с равным.
— Только вот ведь какое дело, Валера, — сказал по итогам обсуждения Альберт Иванович, отличавшийся открытостью и добрым нравом. — Мы, технические службы, в производстве особого права голоса не имеем. Всё, что ты выяснил, по большей части было известно и до тебя, извини уж за прямоту. Ты, конечно, молодец, что со свежими силами принялся лечить эти старые болячки, но как внедрять-то это всё? Это ж надо станки останавливать, чтобы в порядок их привести, технологии переписывать, да и просто от грязи участок расчистить. Никто производство останавливать не позволит. План нужно выполнять, вот что для цеха главное.
— Это я всё понимаю, — ответил Валера. — Начнем потихоньку, звено за звеном отлаживать будем, а там люди сами увидят, что лучше становится, и привести всё в порядок авось и поддержат.
Между тем жизнь в стране менялась. Был рубеж 80-х и 90-х, самое ключевое для дальнейшего развития страны время. Поначалу Валера изменений старался не замечать. Днем он 8 часов проводил на заводе, по вечерам учился в институте, так что и жизни-то вокруг себя толком и не видел. Но изменения становились слишком заметными, чтобы их игнорировать. Из продажи стало пропадать нехитрое и привычное продовольствие (молоко, яйца, сахар, крупы) и вообще происходило, как тогда говорили, «вымывание доступных товаров».
Началось это всё еще раньше. Вернувшись из армии в не самом бедственном 1988 году, Валера был вынужден несколько дней ходить по городу в военной форме и, будучи уже гражданским человеком, отдавать честь патрулям, поскольку невозможно было раздобыть нормальную одежду по привычным, доперестроечным ценам. Кончилось тем, что купить пришлось кооперативные джинсы и пиджак в комиссионке. В этом и проходил несколько лет. Ходил бы и дальше, комплект этот очень ему нравился, особенно щеголеватый, похожий на френч темно-серый пиджак. Да и джинсы попались крепкие. Но как раз в ту пору, когда Валера взялся решать проблемы поршневого кольца, дело в городе дошло чуть ли не до голодухи.
Вернувшись однажды после рабочего дня в раздевалку к шкафчику, он обнаружил, что одежду его украли. Вот эти самые любимые и незаменимые джинсы и пиджак, а еще зимнюю куртку, поскольку на дворе было холодное время года. Пришлось срочно бежать в техчасть, покуда там еще не все разошлись по домам, просить помощи. Не ехать же домой в промасленной спецовке. Но вышло так, что как раз и пришлось ехать в троллейбусе в спецодежде с той поправкой, что Альберт Иванович одолжил Валере свою фуфайку, в которой выходил в цех в холодное время. Но самым страшным оказалось не то, что одежду украли, а то, что невозможно купить новую. В магазинах было шаром покати. Выручили дальние родственники, в семье которых жил дедушка, ветеран Великой Отечественной войны. У него были какие-то особые талоны, на которые удалось раздобыть мешковатый, из неприятной толстой ткани пиджак, который ни в какое сравнение не шел с прежним, украденным. Купили еще такие же невзрачные брюки, пенсионерского вида пальтецо, шапку из кроличьего меха, так зиму и дохаживал.
Как-то осенью пришлось ходить в институт в защитного цвета плаще, который прислал мамин брат прапорщик. По сути это была военная форма со споротыми погонами. На голове в комплекте с зеленым этим плащом Валера носил в ту пору рабочий цеховой берет, из тех, в которых стоят у станков. Волосы Валера носил тогда длинные, чтобы экономить на парикмахерской. «В сытые доперестроечные годы мы же мечтали о революционной романтике — вот ее для нас и устроили — успокаивал себя Валера, из головы которого еще не до конца выветрилась советская идеология. — Зато экзотично выгляжу. Попробовал бы такое надеть несколько лет назад, да не стричься по несколько месяцев — из комсомола бы исключили, а сейчас ходи на здоровье, никто слова не скажет».
Со временем трудности усугублялись. Перестали платить зарплату, точнее говоря, стали задерживать ее на несколько месяцев. На работе выдавали проездной и талоны на питание. Так, за еду, люди и ездили месяцами на родной завод. Никто, тем не менее, не увольнялся. С малолетства родители внушали детям: «Держись крепче за заводскую трубу!» «Рабочий: какое прекрасное звание!» — вторили им школа, комсомол и газеты с телевизором. «А что? И прекрасное, нужно только немножко порядок навести, и очень даже будет похоже на коммунизм, — думал Валера. — А то что в стране трудности, так это временно. И не через такое проходили. Ведь не может же этот абсурд продолжаться вечно…»
Со временем выяснилось, что игнорировать меняющуюся в стране экономическую реальность уже не получится. Нужно было где-то добывать деньги. О том, чтобы уйти с завода, Валера не помышлял. Не только потому, что там, за забором, уже расставил свои сети неведомый мир коммерции. Были и другие соображения: «Если такие как я начнут увольняться — на кого ж тогда рассчитывать заводу? И так он перегружен какими-то странными людьми, непонятно чем занимающимися в своих конторах. Если рабочие побегут — всё ведь рухнет! Это же десятки тысяч человек. Что с ними будет?».
Со временем среди Валериных знакомых стали появляться первые миллионеры, чему отчасти способствовала инфляция, а отчасти то, что занимались они делами очень сильно отличающимися от привычного производства. Они научили Валеру понемногу шабашить — вытачивать кое-какие детали на продажу. Валера даже иногда продавал из под полы водку цеховым алкоголикам. Сам он, как и члены его семьи, не пил, а водка, получаемая по талонам, оставалась. Вот и носил на завод, сильно рискуя попасться на проходной охране. Впрочем, делал так не он один, и охрана это знала, закрывая глаза на незаконный оборот алкоголя: самим же спокойнее.
Экономические изменения нарастали и хлынули, наконец внутрь пространства, обнесенного заводским забором, который до тех пор худо-бедно защищал Валеру и таких, как он. Проявилось это сначала в том, что вместо зарплаты людям стали выдавать под роспись различные импортные товары. Самые разномастные, от запчастей для бензопилы до магнитофонов. До эпохи китайского ширпотреба было еще далеко, и это были действительно качественные европейские товары. Однажды Валере даже повезло выиграть (а товары именно разыгрывались в лотерею между сотрудниками) кроссовки знаменитой торговой марки. О том, что это была не подделка, свидетельствовало то, что проходил в них потом Валера лет 10. Хорошо, конечно, раньше такие могли быть только у столичной молодежи, но кроссовки на ужин не отваришь…
Вторым признаком проникновения новой экономики внутрь заводского пространства стал рост откровенного воровства, по сравнению с которым Валерины шабашки и торговля водкой были детскими шалостями. Рабочие тащили гвозди, инструмент, мастерили в рабочее время без зазрения совести всевозможные самоделки из казенных материалов — «для дома, для семьи». Кто поближе к власти — те воровали уже по-серьезному — партии деталей для двигателей.
Однажды, когда Валеру послали в цех к станку (была такая практика — «белоручек» из техчастей и конструкторских бюро посылали на несколько недель на действующее производство), к нему подошел смуглый парень, работавший на соседним участке, и с кавказским акцентом сказал: «Э, брат, слюшай, давай с тобой немного заработаем, э? Ты беленький, я черненький, на тебя не подумают, возьмешь вон там турбинки, поднесешь вон туда, к дырке в заборе, там наши ребята примут — и всё, дэньги будут, всё у тебя будэт!». Валера, видимо, так зыркнул, что продолжать разговор джигит не стал. Да и иллюзий молодой технолог давно не питал: завод растаскивают. И вот такие удальцы, которых что-то в последнее время много во всех цехах развелось, и респектабельные дядьки вполне славянской внешности, работающие на должностях от мастера и выше. Еще была надежда, что всё это временно и порядок скоро наведут, но смотреть на всё это было неприятно.
В один из дней той переломной поры в цеху, производившем поршневые кольца, сменился начальник. Это был как раз момент, когда Валера уже составил свой план по улучшению качества продукции и даже сделал несколько первых шагов в его реализации. Георгий Евгеньевич — так звали нового начальника — был непохож на прежних зубров машиностроения. Те вели себя по-боярски: любили субординацию, не чурались матерка, когда нужно было дать кому-нибудь из подчиненных нагоняй. Материально они были обеспечены получше, чем работяги и техническая интеллигенция, но дальше заколдованного треугольника «машина-квартира-дача» их имущественные интересы не распространялись. Квартира, конечно, была у них не хрущевка, а улучшенной планировки, машина — не «Москвич», а «Волга», да и дача не абы какая. И всё-таки, это были «свои» советские начальники, из тех, о которых в старину говорили: кто палку взял — тот и капрал. Дело свое узкоспециальное они знали хорошо, но «шаг влево-вправо» сделать даже и не думали, считая основными доблестями исполнительность и изворотливость.
Георгий же Евгеньевич был человеком с новым мышлением. Он вел себя не то чтобы запанибратски, но непроходимой границы между ним и рабочими не чувствовалось. Ставку он делал не на субординацию, а на какие-то свои знания, и уверенность в собственной значимости, для подкрепления которой никакая субординация не нужна. Он обходился без привычных советских «взбучек» и «бодриловок», без унижений и угроз умел договариваться с представителем любого социального слоя — от станочника до директора завода — на основе взаимного интереса.
Начал новый начальник цеха с очень хорошего дела — в рабочей раздевалке при душевой распорядился построить сауну. Она удалась на славу. Вход туда для работников и сотрудников цеха был свободный. Часа в три дня, после смены, туда приходили рабочие-станочники. Долго они там не задерживались: это такой народ, которым поскорее бы улизнуть домой, так как завод был для них не более, чем средством в погоне за длинным рублем. «Гоблины», что с них взять. Зато ближе к 5 часам вечера, когда подходил к концу рабочий день технической интеллигенции, в парилке собиралась публика действительно интересная.
Георгий Евгеньевич был там, конечно же, завсегдатаем. Валера цеховую сауну тоже очень полюбил. С тех пор, как стал туда ходить — перестал простужаться (воздух в их цеху был пропитан чугунной пылью как туманом, что здоровья легким не прибавляло). Самое же главное — сауна позволяла скоротать тот временной зазор, который существовал между окончанием работы на заводе и началом занятий в вечернем институте. Израсходовать эти ежедневные полтора часа до появления сауны было для Валеры большой головной болью. Перекусить было в те времена особо негде: дешевые столовые закрывались одна за другой, а те, что еще работали по советским порядкам, кормили черт знает чем. Да и очереди там.
Валера предпочитал после работы заходить в какой-нибудь кафетерий, но и они быстро исчезали. На их месте возникали коммерческие кафе, которые были, в связи с инфляцией и задержками зарплат, не по карману рабочему человеку. В конце концов остался единственный кафетерий, работавший еще по доперестроечным расценкам. Однажды, придя туда, Валера обнаружил, что в ассортименте остался только гранатовый сок в каких-то экзотических банках, да и тот по цене втрое превышающей обычную. А еще через несколько дней и этот кафетерий закрылся.
Со временем, когда цены в коммерческих ларьках стали не такими дикими, Валера стал после работы покупать себе плитку шоколада, и не торопясь шел по специально выработанному маршруту от завода до института. Путь был нарочито извилистым, чтобы приходить как раз к началу занятий. Он пролегал мимо всех имеющихся в центре города книжных магазинов, в каждый из которых Валера непременно заглядывал с практической целью: он научился разбираться в книгах, и иногда, купив издание в одном магазине по еще советской цене, умудрялся выставить его на комиссию в другом по цене коммерческой. Это давало некоторые карманные деньги, на которые можно было купить шоколад, потихоньку поедаемый из кармана во время прогулок.
С появлением сауны коротать время между работой и учебой стало проще. К тому же беседы с цеховым начальством и специалистами, протекавшие в сауне, давали пищу для размышлений. Георгий Евгеньевич, как начальник цеха, часто задавал этим разговорам направление, и речь во время этих банных посиделок шла чаще всего не о производстве. Говорили об экономической ситуации в стране, об истории, просто о бытовых проблемах. Молодому человеку участие, хотя по большей части и молчаливое, в этих взрослых беседах придавало уверенности, чувства причастности к миру деятельных, практичных и при этом не лишенных свежего взгляда на жизнь людей. Почти всем им, собиравшимся после работы в сауне, — Георгию Евгеньевичу, его замам, мастерам участков, начальникам техслужб, представителям «рабочей аристократии» было лет по 40 или даже за 40, все они, как казалось, неплохо ориентировались в современной политике и экономике, а посему у Валеры складывалось впечатление, что в будущем всё будет хорошо, нужно лишь не паниковать и продолжать налаживать производство в цеху.
В один из таких банных дней разговор зашел-таки о большом количестве брака в родном цеху. Валера рассказал о своих исследованиях и усилиях по исправлению ситуации, чем вызвал заинтересованность Григория Евгеньевича:
— Вы, Валерий, делаете всё правильно. Я не очень хорошо разбираюсь в технологии, склад ума у меня скорее экономический, чем производственный, но повышение качества поршневых колец — это как раз то, что нужно. Сейчас на заводе проводятся эксперименты по разукрупнению. Каждому цеху будет дана некоторая хозяйственная самостоятельность, в рамках которой трудовой коллектив сам будет распоряжаться некоторой частью продукции. Ведь мы продолжаем работать по старинке, гоним валовой выпуск для главного конвейера. У нас нет времени остановиться, привести всё в порядок, сделать так, чтобы меньше расходовалось материалов, электроэнегрии, труда, чтобы почище у нас было, а то иной раз за чугунной пылью солнечного света не видно. Вы видели, как водители грузовиков, которые привозят к нам заготовки и увозят готовую продукцию, роются в контейнерах с браком? Они там умудряются находить годные поршневые кольца для своих машин. На кольца есть спрос, продавая их можно и нужно зарабатывать, но для этого нужна экономическая эффективность и качество. Ведь это только руководству нашего завода всё равно, какой ценой получена продукция. Ушло 70 % в брак (а ведь и такое у нас не раз случалось) — ну и ладно, главное чтобы конвейер не остановился. А у частника каждый киловатт-час, каждый гвоздь на учете… В общем, если нам удастся выкроить из производственных фондов нашего цеха часть для налаживания небольшого образцового производства — мы все сможем жить немного лучше, чем сейчас. Я подумаю, как вам помочь в вашем деле.
При этих словах Валере вспомнился джигит, предлагавший воровать турбинки. Он не очень понимал, почему это нужно сделать «для частника», а не для всего народного хозяйства. В остальном слова начальника цеха ему понравились. Тот обещал организовать небольшой опытный участок, на котором поддерживалась бы высокая культура производства. Это было как раз то, о чем Валера и заикнуться боялся. Но, помятуя поговорку «обещанного три года ждут», он не очень-то обольщался в тот момент.
Через несколько дней после разговора с начальником цеха к Валере подошел улыбающийся Альберт Иванович и сказал, что в дальнем конце корпуса появилось нечто, на что Валере стоит взглянуть. Они направились туда и вскоре добрались до небольшого склада, который раньше всегда стоял запертым. На этот раз замок был снят и можно было зайти вовнутрь. Там были сложены какие-то ящики, мешки, контейнеры, но всё это прямо на глазах у технологов вывозили куда-то сотрудники хозслужбы, явно расчищая пространство для чего-то нового.
— Видал? — спросил удивленного Валеру Альберт Иванович. — Тебе «фазенду» готовят.
— Что готовят?
— Ну, ты «Рабыню Изауру» что-ли не смотрел? «Фазенду», площадку, где ты трудиться будешь над своим проектом. Георгий Евгеньевич распорядился здесь установить комплект оборудования для производства поршневых колец. Всего по одному или по два станка на каждую операцию, то есть масштабы производства будут крошечные, по сравнению с основным цехом, зато качество должно быть высоким, товарным.
— А я при чем?
— Как при чем? Ты же хотел отладить процесс от и до? Вот тебе и возможность воплотить свой план. Полный карт-бланш тебе от начальства. И от начальника техчасти, и от начальника цеха. Можешь сам заниматься, то есть как наладчик здесь работать, можешь других привлечь и чувствовать себя полноценным технологом. Распоряжайся, вот, тебе даже ключ отдельный от этой фазенды сделали. Когда хочешь приходи, когда хочешь уходи. Хоть ночуй здесь.
— Хорошее дело, — сдержанно, но не без воодушевления ответил Валера. И добавил через паузу:
— Делать всё буду сам. Знаю я этих «помощников». Если помощь понадобится — сам позову, кого сочту нужным.
«Павкой Корчагиным» Валера отнюдь не был, но возможности поработать вот так, свободно, по собственному плану, без указок старших по званию и по возрасту не могла не порадоваться его молодая душа.
За дело Валера взялся с энтузиазмом и почти не обращался ни к кому за помощью. Разве что-нибудь очень тяжелое переместить. Полномочия были действительно широчайшие для наладчика. На участке, который ему выделили, было всё необходимое: электричество, СОЖ, гидравлика, пневматика, даже мощный кран-балка. Он сам, без помощи цеховых электриков, подключал станки к трехфазной шине (допуск на работу с высоковольтным оборудованием остался с армейских вермен), без помощи цеховых гидравлистов возился со шлангами и клапанами…
Станки на «фазенду» приволокли новые, не изношенные. Валера установил их на анкерные болты, а не как в цеху — бросят на голый пол и сразу начинают запускать. «Нет, тут дело деликатное. Станок — он ведь только с виду огромный и прочный. А прокатись по нему стойкой с микронным индикатором — сразу окажется, что чугун, из которого он сделан, дрожит, как кисель. Ровная на глаз станина на поверку может оказаться изогнутой. На станкостроительных заводах еще те халтурщики», — думал он, вспоминая, как ездил недавно на один из таких заводов принимать партию оборудования.
Он с удовольствием применял знания, полученные в техникуме как на лекциях, так и во время производственных практик, вспоминал навыки, полученные от старых рабочих, порой поднимался в техчасть, чтобы кое-что посчитать на калькуляторе и поделиться ходом дел с Альбертом и Павлом Ивановичами. С помощью кран-балки он раскидывал станки на составные агрегаты почти до основания, и пересобирал их, исправляя недочеты станкостроителей.
Валеру и впрямь оставили в покое на много дней и дали спокойно довести дело до первого ощутимого результата. Когда он запустил первую операцию — обточку, ту самую, на которой поршневому кольцу придается сложная геометрическая форма, результат получился двойственный. С одной стороны, полученные поршневые кольца прилегали к калибру не совсем так, как хотелось, но по сравнению с тем, что творилось в цеху, это был успех. В основном цеховом потоке ситуация вообще не поддавалась регулированию. Из одной и той же свежеизготовленной обоймы кольца получались совершенно разные, поскольку, например, обтачивались не по цилиндру, а по конусу, обусловленному кривизной станины. Там, в цеху, в облаках чугунной пыли, «гоблины» с бесноватыми глазами «гнали план». Им было безразлично, выставлен ли по центру резец, параллельны ли друг другу торцы зажимных чашек, убраны ли люфты в системе рычагов, передающих форму от копира резцу. Главное — отчитаться перед мастером за количество выточенных штук и скорее убежать домой, забыв до утра об еще одном дне, обмененном в этом чугунном аду на неплохую зарплату (им, в отличие от «белоручек», платили щедро и почти без задержек).
Валерины же поршневые кольца были одно к одному, все ровненькие, то есть если слегка перенастроить станок, то изменения будут управляемыми, коснутся всей партии, а значит поэкспериментировав, можно добиться требуемых качеств.
— Там еще много что нужно сделать, Альберт Иванович, — докладывал он вечером того дня старшему товарищу. — Сдается мне, что одесситы что-то перемудрили со своим самопальным копиром. Надо бы съездить в Кострому, там настоящие немецкие станки. Обмерить бы их копир или хотя бы их кольца, да с кривой, рассчитанной по формуле из вашей книжки, сопоставить.
— Да, книжка ценная, на весь завод одна, да и на весь город, наверно. Но формула — это одно, а практика — другое. Немцы, я думаю, еще и немало эмпирических корректив в форму копира привносят. Копир ведь, да и рычаги, которые на него давят — всё это имеет инерцию. С силой прижимающих пружин нужно поэкспериментировать… Да много еще чего. На месяцы работы, если по-настоящему делать… Только вот сам видишь, Валера, какая нынче обстановка вокруг. Не то что через месяцы, а и через недели непонятно что случится в стране. А ты ведь на сессию уходишь?
— На две недели всего. Вернусь — продолжу. Вы уж тут последите, чтобы без меня ничего не трогали, настройки не сбивали, а то считай что заново придется всё начинать. Хоть я и втянулся в это дело, что даже порой думать ни о чем другом не могу, но сессия есть сессия. Вот вам мой ключ от нашей «фазенды»…
Вернувшись через две недели, Валера обнаружил, что на фазенде уже кто-то точит кольца за отлаженными им станками. Более того, станки, которые он не успел запустить, уже тоже довели до ума другие наладчики и на них тоже изготавливают продукцию.
— Может, после работы оставаться, чтобы доналадить, как планировали, или в выходные выйти? — спросил он у Альберта Ивановича.
— Да нет, Валера, ничего этого уже не надо. Георгий Евгеньевич тут уже свое минипроизводство запустил. Кольца на твоих станках и впрямь получаются получше, чем в основном потоке, вот он их и увозит куда-то по своим каналам. На заводской конвейер они не попадают… Прости уж.
Валера понимал, что уж кто-кто, а старый технолог не виноват в том, что «фазенда» оказалась принесенной в жертву новой экономике. Да и не было бы никакой «фазенды», если бы начальник цеха не отдал под нее склад. Хозяин барин. Захотел — отдал помещение, захотел — обратно забрал. Правда, уже с совсем другой начинкой…
В общем, Валера не слишком удивился и не слишком расстроился, хотя внутри что-то и ёкнуло. «Знай сверчок свой шесток, — промелькнуло в голове. — А то ишь чего удумал — собственный опытный участок ему подавай. Академик Королев нашелся». С другой стороны, он был даже рад, что теперь можно не тратить столько мыслительной энергии на заботу о пресловутых поршневых кольцах. Проблема действительно сложная, в одиночку не разберешься, а решать никто кроме него, Валеры, не торопился, а значит и быть посему, пусть работают как знают. Зато теперь хоть на этом маленьком участке более-менее приличная продукция производиться будет. Надолго ли? Зная цеховых рабочих, он ответил себе на этот почти риторический вопрос отрицательно. Сначала завалят станки грязью, потом узлы разболтаются от недостатка смазки, несоблюдения режимов резания, неправильно выставленных резцов, самовольно, на авось натянутых пружин. Будут стучать по агрегатам кувалдами, «чтобы покрепче зажимало»…
«Жаль, — думал Валера, — но это уже не мое дело». За время вузовской сессии пыл его к производственным проблемам поостыл. Находясь несколько дней подряд дома, а не в цеху, он, наконец, увидел, что есть в семье почти нечего, что мать мечется, пытаясь занять денег и отказывает себе во всем. Уволиться с завода и податься в коммерцию? Тогда придется бросить и вечерний институт. На заводе хоть зарплату и задерживают, и хоть с каждым месяцем всё больше съедает ее инфляция, но зато пока еще советские загоны соблюдаются: студентам-вечерникам предоставляют учебный отпуск для сдачи сессии, даже учебные дни, когда на законных основаниях можно не ходить на работу, а как бы готовиться к занятиям, оформляют. Да и доучиться-то осталось немного. Что же делать? Ничего в голову не приходило. Новая экономика пугала своей непредсказуемостью. Единственное подспорье — дача, советское изобретение, не раз выручавшее советских людей в трудные времена. Но ведь с нее не прокормишься, на даче только овощи. «Кроликов, что-ли, развести, как дядя?» — подумал Валера, и эта нехитрая мысль вдруг увлекла его. «А что? Сделаю крольчатник. От строительства сарая в прошлом году осталось несколько брусков. Если не хватит — в соседней роще можно будет срубить несколько сосен. И горбыль на обшивку есть. Металлические части клеток здесь, на заводе сделаю. Разборные, в виде отдельных прутьев, чтобы через проходную под одеждой можно было за несколько раз вынести. Вон, как Михалыч. Он уж для своей дачи пол-цеха под полой упёр. Вот только чем крыть крышу?». Внезапно его осенило и он зашагал к Управлению главного технолога, где как раз начали ремонт кровли. Оттащив рулон рубероида к забору, он вернулся туда в сумерках, подставив под ноги валявшуюся рядом (видимо, как раз для таких целей) бочку, перекинул рулон на другую сторону забора и зашагал к проходной, размышляя о том, успеет ли обернуться на автобусе до дачного поселка и обратно.