ГЛАВА 1. Марксова термодинамика, или Банкротство диалектической логики

Среди бедствий, обрушившихся на Россию в первые десятилетия XX в., было одно не столь кровавое, как мировая и гражданская войны, не столь губительное для миллионов жизней, как голод, разруха и эпидемии, но не менее вредоносное. В 1909 г. некто Вл. Ильинъ опубликовал «философский» трактат «Материализм и эмпириокритицизм». За псевдонимом скрывался 38-летний вождь большевистской партии Владимир Ленин, написавший эту книгу с совершенно конкретной, далекой от философии целью. В преддверии новой революции ему было нужно сплотить своих соратников, превратить их в слаженную, беспрекословно подчиняющуюся приказам центральных органов партии команду. Они же увлеклись модными тогда «расслабляющими» теориями, в частности эмпириокритицизмом, главными представителями которого были Рихард Авенариус и Эрнст Мах. Лидер большевиков хорошенько «пропесочил», не стесняясь в выражениях, своих «заблудших овец», а заодно и «реакционных» немецких профессоров. Ленин интуитивно чувствовал: если признать правоту Маха, то «беспрекословное подчинение» станет невозможным. Вот и вся бесхитростная подоплёка памфлета «Материализм и эмпириокритицизм», который советские идеологи преподносили как величайшее философское достижение, которым одним лишь и следует руководствоваться в любом деле, от строительства космических ракет до собирания грибов.

Анализу и критике «Материализма и эмпириокритицизма» посвящены сотни книг и статей. Я тоже не так давно написал по мотивам ленинского «главного философского труда» несколько материалов, познакомиться с которыми можно оттолкнувшись от этой ссылки, но ниже речь пойдет не только о теоретических качествах этой книги, но и об истории развития логики, философии и физики в XIX-ХХ вв. Ленинский же опус упомянут в очередной раз лишь потому, что он хорошо известен русскоязычным читателям и может послужить удобной отправной точкой для дальнейшего повествования.

Почему «Материализм и эмпириокритицизм» я считаю губительным для нашей страны? Нет, не только потому, что благодаря этой книге большевикам удалось совершить социалистическую революцию, приведшую к неисчислимым бедствиям. «Материализм и эмпириокритицизм» — не просто невнятный опус, не дающий, впрочем, соскучиться благодаря щедро рассыпанной по его страницам площадной брани. Это «интеллектуальный вирус», нанесший вред не только и не столько империи Романовых, сколько возникшему на ее руинах Советскому Союзу. Его разрушительность заключается в том, что в СССР любая деятельность была «обязана» базироваться на диалектическом материализме, предложенном Марксом и Энгельсом в качестве универсальной методологии познания. Всё остальное было фактически запрещено, причем не цензурой, а на самом строгом, уголовном уровне. Ученые и литераторы, отказывавшиеся следовать марксистско-ленинским установкам, нередко получали реальные лагерные сроки, гибли в застенках или просто исчезали при странных обстоятельствах, в «лучшем» же случае становились эмигрантами. Примеров можно привести сотни: от «философских пароходов» 1922 г. до расстрельного приговора, вынесенного в 1943 г. Н. И. Вавилову.

Насколько же продуктивным оказался в итоге диалектический материализм? Не по заявке, не по масштабу затраченных ресурсов, а по результату применения в течение 70 лет, когда одна шестая часть суши была предоставлена в распоряжение его адептов? Похвастаться им особо нечем. «Великая держава» СССР, построенная на марксистском теоретическом фундаменте, оказалась колоссом на глиняных ногах. Главные её достижения — полёты в космос и расщепление атома — при ближайшем рассмотрении оказываются результатами скорее промышленного шпионажа и захвата трофеев, чем научного и инженерного гения, а знаменитая сталинская индустриализация — не более чем фокусом, замешанном на наследии «проклятого царизма» и беззастенчивом импорте технологий из США и Германии оплаченном за счет катастрофического ограбления собственных граждан. Даже некоторое количество нобелевских премий, полученных советскими учеными, можно рассматривать скорее как реверанс в адрес мощного, но обанкротившегося соперника, чем как признание действительно уникальных и ценных научных заслуг.

Ленин и его теоретические предшественники обожали говорить о «неизбежности» революций и прочих исторических скачков. Но вера в «неизбежность» — это отказ от обновления полученных от внешнего мира данных. Марксисты в XX в. умудрились «проспать» полимеры, квантовую физику, теорию относительности, генетику, информационные технологии. Для всего этого не нашлось места в прокрустовом ложе их учения. Только в последние десятилетия своего существования, очнувшись, СССР начал судорожно догонять ушедший вперед в научно-техническом развитии западный мир, пытаясь адаптировать диалектический материализм под новые реалии. В конце-концов оказалось, что именно это неуклюжее учение (впрочем, довольно интересное для своего XIX века) было той «гирей» на ноге, которая мешала науке и экономике идти в правильном направлении. Избавляться от этого бремени пришлось самым варварским способом, буквально отпиливая от живого организма отмершую плоть, к которой эта «гиря» приросла, и метастазы этой болезни терзают Россию до сих пор.

Можно с уверенностью сказать, что к концу прошлого столетия прогрессивное человечество в диалектическом материализме, частным случаем которого является марксизм, разочаровалось. Хотя он и по сей день, несмотря на миллионы жертв, к которым привело его практическое применение, считается вполне респектабельным ответвлением философии, к мэйнстриму его давно не причисляют. Диалектический способ мышления ныне — экзотика, требующая особого склада ума и подходящая далеко не для всех. Даже виднейшие большевики, такие, как Н. И. Бухарин, считавшийся теоретическим наследником Ленина, пользовались диалектикой не слишком охотно и не слишком успешно. Историк Стивен Коэн писал:

⟨Ленин⟩… посвятил часть одной своей статьи тому, чтобы растолковать Бухарину смысл диалектики. После длинных рассуждений, включающих ссылки на Гегеля и Плехано­ва, он заключает, что Бухарин, взяв куски из различных платформ, заменил «эклектикой диалектику»… Три года спустя он отметил в своем «Завещании», что Бухарин «никогда не учил и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики»…

Теории, в сущности верные, но слишком сложные для понимания ученые называют невоспроизводимыми. Например, квантовая электродинамика Ричарда Фейнмана изящна, наглядна, нравится физикам, отчасти понятна даже дилетантам и процветает уж более полувека. А вот наработки его коллег Швингера и Томонаги, опубликованные одновременно с КЭД и приводящие к тем же выводам, представляют собой такие нагромождения маловразумительных формул, что разобраться в них кому-то кроме самих авторов трудно. Наверно поэтому их имена, мягко говоря, менее популярны в научной среде, хотя их расчеты не менее корректны, чем фейнмановские.

Как показывает вышеупомянутый опыт Н. И. Бухарина (да и многих других советских теоретиков, которые лишь притворялись, что понимают Гегеля и Маркса), диалектический материализм легко воспроизводимой теорией назвать трудно. Зачем же было столь усердно и жестоко 70 лет навязывать эту разновидность логики 160-миллионному населению страны, столетиями до 1917 г. питавшему совершенно другие, диаметрально противоположные воззрения? Вопрос риторический. Ответ на него отвлек бы ход этого повествования от главной цели — показать как развивались логика и философия в цивилизованном мире во времена, когда граница нашей страны была «на замке»: большевики не только тщательно законопатили ее в географическом смысле, но и беспощадно боролись с проникновением из-за рубежа любых альтернативных идей.

Поскольку этот текст рассчитан в первую очередь на внимание русскоязычной аудитории, начнем наш экскурс с истории развития этой самой диалектики, набившей оскомину каждому, заставшему советские времена. Ненавидеть её было за что. В СССР основы марксизма в обязательном порядке преподавали в каждом учебном заведении, включая школы, и раздражала она ничуть не меньше средневековой схоластики, которую по идее должна была заменить. Однако в момент своего зарождения диалектика нисколько не претендовала на то, чтобы стать господствующим мировоззрением для всего человечества. Под этим термином древние греки подразумевали всего лишь искусство выигрывать спор. При этом не всегда было важно, оперирует спорщик честными доводами или лукавит. Главное — довести противника до ступора и вынудить его признать интеллектуальное превосходство более убедительного оппонента. Хрестоматийный пример — диалог Платона «Парменид», в котором заглавный герой виртуозно демонстрирует, что можно с равным успехом логически доказать и атомарность мира, и его неразрывное единство. Точнее говоря, какое бы из этих утверждений мы не взяли за основу, развивая его мы в обоих случаях придём к неразрешимым противоречиям. Такие ситуации, когда логика «сломалась», с античных времен принято называть «антиномиями».

Древнегреческие философы использовали диалектику как «интеллектуальное слабительное», чтобы разрушать догмы, показывать человеку, что его ум не так уж всемогущ («Я знаю, что я ничего не знаю», — говорил Сократ). Забегая вперед отмечу, что марксисты, особенно в их большевистской ипостаси (Ленин, Сталин) вывернули этот метод наизнанку, используя противоречия не для освобождения ума, а для оправдания абсурда. Например: «Чтобы государство отмерло (цель), оно должно стать максимально сильным и репрессивным (средство)». У греков диалектика была честной игрой ума, у большевиков — способом легализовать Голландскую книгу — ситуацию, где Агент всегда проигрывает, потому что правила меняются прямо в процессе «спора». (Речь о Голландской книге пойдет в следующих главах).

Вернемся к истории диалектической логики. Со временем те, кого древние диалектики считали в дискуссиях своими жертвами, научились защищаться, придумывая всё больше контраргументов. Чтобы выигрывать в диспутах, философам, как спортсменам на тренировках, приходилось затрачивать всё больше усилий на наведение порядка в собственных головах. Приходилось быть честным перед самим собой, чтобы не пострадать от предсказуемой контратаки оппонента. Постепенно диалектика превратилась из средства выигрывать спор в самодостаточный способ дисциплинированно мыслить.

Чтобы не затягивать повествование, перейду сразу к результату этого развития. Венцом его стало появление в XVIII в. учения Иммануила Канта, который привел философские категории в порядок, отбросив самые зыбкие. У него хватило смелости признать: нашему разуму подвластно далеко не всё. Мозг «зависает», подобно компьютеру, когда пытается рассуждать о мире в целом (например, конечна Вселенная или бесконечна). Для обозначения таких ситуаций он применил то самое, древнегреческое, известное со времен Парменида слово «антиномии».

Кант считал, что если мы приходим к противоречию (диалектике), значит, мы вышли за границы возможного опыта, то есть получаем сигнал об ошибке. Поэтому он склонялся к агностицизму и деликатно обходил стороной, например, тему бытия Божьего, в которое нередко упираются как в тупик философские рассуждения. Зато его последователь Георг Гегель пошел по пути, который нынешние программисты назвали бы «Баг как фича». Точнее говоря, его теорию можно назвать «Бог как фича». Гегель дерзнул заявить примерно следующее: «То, что Кант считает ошибкой разума, на самом деле и есть двигатель реальности. Поскольку мы, рассуждая о глубинных тайнах бытия, раз за разом приходим к идее бесконечности и бьемся об нее, как муха об стекло, не проанализировать ли и её хорошенько? Может, бесконечность не так уж безысходна?» В результате Гегель сделал диалектику тотальной, заявив, что противоречие - это не тупик, а энергия развития. В его системе Абсолютный Дух (Бог) развивается через противоречия. Всё, что происходит, даже плохое — логично и оправдано. Это напоминает восточный фатализм с той разницей, что Гегель призывал избегать топтания на месте, называя бесперспективное повторение одного и того же «дурной бесконечностью». Он считал, что любой «тупик» должен заканчиваться синтезом чего-то нового.

Как бы то ни было, идеи Гегеля, расширившие возможности кантианства, получили в первые десятилетия XIX в. необычайную популярность. Гегельянствовать стало настолько модно, что в это увлечение втягивались даже люди, далекие от философии. Любители мудрости соревновались в том, что бы ещё такое прикрутить к немецкой классической философии, чтобы сделать ее ещё более залихватской? Победителем в этом конкурсе оригиналов оказался Карл Маркс, решивший «скрестить» диалектику с материализмом. Ведь в то время (первая половина XIX в.) казалось, что человечество с помощью науки и техники, переживавших тогда бурный расцвет, может управлять сколь угодно сложными системами, так что никакой Абсолютный Дух и не нужен вовсе. Существует лишь материя, и она находится во власти вида Homo Sapiens, венца эволюции, существа, которое, будучи само материальным, не только понимает законы развития, но и влияет на его ход. Позднее это вылилось в агрессивную формулу: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача», вараженную И. В. Мичуриным в 1934 г., в разгар сталинской индустриализации. Ниже мы увидим, что, пообещав гегелевский качественный скачок в новую эру, марксизм на деле запер страну как раз в «дурной бесконечности»: бесконечные лозунги, бесконечные пятилетки, бесконечная борьба с врагами, бесконечные очереди… Всё это ни на миллиметр не приближало страну к заветной цели построения светлого будущего, поддерживая уровень жизни, не идущий в сравнение с западноевропейским и американским. Вспоминается советский анекдот. В 1970-х один завхоз решил удивить приезжих из Африки тем, что установил в их гостиничном номере телевизор. Пусть, мол, «дикари» приобщаются к благам цивилизации. Они действительно удивились: у них на родине черно-белые телевизоры давно были вытеснены цветными.

Но вернемся в середину XIX века. Объявив себя не просто материалистом, а мыслителем, додумавшимся до общих принципов управления природой, в том числе такой сложной её частью, как человеческое общество, Маркс призвал «прогрессивный класс» — пролетариат — объединиться и возглавить усилия по искоренению эксплуатации, войн и прочих разновидностей внутривидового хищничества. Исходя из этого, социальный класс ученых должен был подчиниться пролетарской партии и работать по формируемому социалистическим государством плану развития. Ведь традиционно наука, как и экономика, была зоной «анархии»: открытия возникали «как попало», «в антисанитарных условиях», совершались порой людьми совершенно «случайными», достижения изобретателей попадали в лапы всевозможным «проходимцев», которые часто использовали новшества не во благо, а во вред обществу. Ленин, как последователь Маркса, требовал от науки «партийности», т. е. считал необходимым упорядочивать научную деятельность силами государства, что и выражено в «Материализме и эмпириокритицизме»: ученые должны перестать «витать в облаках» и честно служить пролетариату и социалистическому обществу, развивающемуся под руководством большевистской партии. На деле «партийность науки» оказалась блокировкой обратной связи, цензурой на входящие данные, «благодаря» которой СССР и выпал из научно-технического прогресса, скатившись до копирования и промышленного шпионажа в стиле Китая 1990-х, а потом разучившись даже успешно подражать. Марксизм превратил ученого из «игрока», рискующего своим именем и временем, в «бюджетника» на службе у плановой экономики, а саму науку — в карго-культ.

Вывод о необходимости общественного управления наукой, на первый взгляд, довольно разумен, хотя сам Маркс высказать его напрямую остерёгся. Он вообще был очень осторожен в прогнозах о том, как будет устроено справедливое, социалистическое общество будущего, которое просто обязано было, по его мнению, прийти на смену «прогнившему капитализму». Действительно, физика, химия, биология, социология — все они обнаруживают в исследуемой материи признаки диалектического движения: законы единства и борьбы противоположностей, отрицания отрицания, перехода количества в качество. То есть не будучи химиком, физиком или биологом, марксист может в общих чертах уловить направление развития этих отраслей. Постольку же он, в отличие от естествоиспытателей, еще и «профессионально» управляет обществом в целом, а ученые являются членами этого общества, они, по замыслу коммунистов, обязаны подчиняться коллективно выработанным решениям.

Как же это удобно! Дал распоряжение инженерам изобрести космический корабль, и вот уже прогрессивное человечество бороздит просторы Большого театра Вселенной в поисках оазисов для дальнейшего расселения. Мало вырабатывается электроэнергии? Значит надо выпустить соответствующее постановление, пусть ученые придумают, как расщепить атом, перекрыть реки гигантскими плотинами. Население страдает от эпидемий и неизлечимых болезней? А прикажем-ка медикам изобрести необходимые лекарства. Не хватает продовольствия? Заставим агрономов вывести новые, более плодородные и устойчивые к вредителям сорта растений. И да, именно «заставим», «прикажем», потому что называется эта придуманная Марксом система диктатурой пролетариата. О том, что слово «диктатура» подразумевает здесь не фигуру речи, а полноценный террор, один из самых свирепых и длительных в истории, хорошо должно быть известно каждому, кто хоть немного интересовался историей СССР.

Хочется спросить: чем эта спроектированная Марксом и его последователями система управления отличается от классических азиатских деспотий? Там ведь тоже кто Нил перегородить пытался, кто в космос на собственном троне улететь, а уж гигантских зданий и сооружений на душу населения во времена Древнего Востока построено столько, что Советскому Союзу и не снилось. Марксисты на это могут ответить примерно так: «Фараоны, сатрапы, эмиры, султаны, ханы и прочие самодержцы древности устраивали великие стройки исходя из собственных иррациональных прихотей. Мы же при социализме станем руководствоваться научно обоснованной теорией, разумным планом, нацеленным на благо народа, с которым непременно будем согласовывать все наши намерения и действия». Для чьего блага они в итоге старались и насколько были демократичными — показал опыт XX века.

Итак, основоположники марксизма не только считали «работников умственного труда» подчиненными своей партии, но и диктовали какой логики придерживаться в исследованиях и разработках. Марксисты-практики пошли еще дальше и без церемоний превратили ученых в рабов, организовав знаменитые «шарашки», научные и инженерные учреждения тюремного типа. Но тот, кто использует рабский труд, должен понимать, с каким взрывоопасным материалом имеет дело. Среди невольников всегда кроется если не заговор, так саботаж. Рабовладелец должен очень хорошо знать то производство, в котором использует принудительный труд. Чтения научно-популярных журналов, которым полтора десятка лет пробавлялся Ленин в эмиграции, недостаточно. Нельзя приказывать, не будучи готовым вникать во все детали процесса, которым руководишь, не опасаясь при этом активной или пассивной мести подневольных исполнителей. На этом «прокололся» не только Ленин, который в своей книге, опубликованной в 1909 г., умудряется поучать физиков с позиций устаревшей к тому времени теории эфира. Сам Маркс, выпустив в 1848 г. «Манифест коммунистической партии» и намеревавшийся отдать физику в подчинение диалектике, изначально был «хромой уткой», потому что проигнорировал зарождение важнейшего направления тогдашней физики. Об этом и пойдет сейчас речь.

Из всех физических законов, открытых к середине XIX в., материалистам был наиболее мил, конечно же, закон сохранения их любимой материи. Его ещё в 1620 году провозгласил Фрэнсис Бэкон: «Сумма материи остается всегда постоянной и не может быть увеличена или уменьшена… ни одна мельчайшая её часть не может быть ни одолена всей массой мира, ни разрушена совокупной силой всех агентов, ни вообще как-нибудь уничтожена». (О том, что масса может превратиться в энергию и наоборот тогда еще не задумывались). Возрождённый Марксом на новой, диалектической основе материализм придал этому определению новый смысл. Материя не просто не исчезает, а переходит из одной формы в другую. Известно было сторонникам диалектического материализма и о законе сохранения энергии, которая тоже переходит из одного, вида в другой: электрическая в тепловую, кинетическая в потенциальную и т. д. Но на этом «дружба» марксистов с физикой и закончилась.

Основоположники диалектического материализма приписали энергии и материи одно свойство, которое в тогдашнем естествознании не упоминалось — эволюционировать от «низших» форм к «высшим». И вот здесь начинается, как говорили советские хиппи, «чумовейший угар». «Высших» и «низших» по сравнению с чем? Для ответа на этот вопрос марксистам пришлось разрабатывать ещё и исторический материализм, мол, капитализм «лучше» (они называют это «прогрессивнее») феодализма, а тот в свою очередь «лучше» рабовладения и т. д. При этом они честно предупреждают, что во время смены общественного строя угнетателям может и не поздоровится, но зато, несмотря на страдания свергнутого меньшинства, общественное устройство станет более справедливым, формы эксплуатации — мягче, национальное богатство возрастёт. Практика же показала, что революции не только угнетателям приносят бедствия, но и угнетенных делают еще более несчастными. В общем, довольно субъективная у них получилась концепция, но и на это у них готов ответ: «Да, это наше особое, классовое мнение, которое и не должно нравиться всем подряд. Главное, что мы считаем его верным и готовы отстаивать с оружием в руках, когда наступит подходящий момент». Когда он наступит — полная неопределенность, как со Страшным судом у христиан, так что все остальные сограждане вынуждены десятилетиями со страхом наблюдать, как «сознательный пролетариат» готовится к вооруженному восстанию…

Пока Маркс с Энгельсом по заказу какого-то таинственного «общества социалистов» писали свой призывающий к «справедливому» насилию «Манифест коммунистической партии», физики закладывали основы учения об энтропии. В 1842-1845 гг. Ю. Р. Майер распространил закон сохранения энергии на все немеханические явления. Подключился к обоснованию этой теории и английский физик-экспериментатор Дж. П. Джоуль (1843), а в 1847-м — на год раньше коммунистического манифеста — Г. Гельмгольц опубликовал окончательную формулировку первого начала термодинамики, которое сводится к невозможности существования вечного двигателя: энергия не может поступать в замкнутую систему «из неоткуда».

Если бы Маркс с Энгельсом, будучи материалистами, уделили тогда закону сохранения энергии больше внимания, они бы не прошли и мимо следующего этапа развития термодинамики. В 1850-1852 гг. Р. Клаузиус и У. Томсон открыли её второе начало, которое, упрощенно говоря, вводит знакомый и понятный даже школьникам коэффициент полезного действия (КПД). Для паровоза, например, он составляет 5 %, для автомобиля — 40. Суть в том, что сжигая топливо, мы не получаем пользу от всей выделившейся теплоты. Существенная (откровенно говоря, большая) её часть просто уходит в окружающую «пустоту». (Теперь-то мы знаем, что ни в какую не в пустоту, а в стихии, способствующие опасному таянию ледников, так что время уже задуматься о «коэффициенте вредного действия», который, впрочем, уже придумали и назвали «углеродным следом»).

В 1906 г., В. Нернст опубликовал третье начало термодинамики, а в 1925 г. физики задним числом оформили даже «нулевое», которые не так просто выразить в научно-популярном тексте, но для нас в этой истории важно то, что к середине 1860-х гг., когда Маркс уже вовсю налегал на экономику и готовил первый том своего «Капитала», перед физиками со всей очевидностью предстало понятие энтропии: в любой системе происходят неизбежные, неконтролируемые потери энергии, количество которых с течением времени лишь увеличивается.

Таким образом, пока марксисты делили события окружающего мира на «справедливые» и «не справедливые», физики не менее субъективно рассуждали о природных явлениях с точки зрения «полезности» и «бесполезности». Дело не в том, что точка зрения физиков более честна, поскольку стремление к пользе более свойственно человеку, чем стремление к «справедливости», вещи очень расплывчатой («У кого жемчуг мелок, у кого щи жидки», — гласит русская пословица). Дело в том, что замахнувшись на управление обществом как материальным объектом, основоположники марксизма, увлекшись диалектикой, упустили из виду энтропию, которая, в отличие от малопонятных большинству законов отрицания отрицания, единства и борьбы противоположностей, перехода количества в качество, описывается максимально доходчивым англоязычным словосочетанием: shit happens (французы выражаются более деликатно: c'est la vie.; «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги», иронизируют русские).

В 1867 г., аккурат в год опубликования первого тома марксова «Капитала», Дж. Максвелл придумал мысленный эксперимент — микроскопического демона, который стоит на пороге между двумя камерами и «сортирует» быстрые и медленные молекулы, пытаясь обмануть энтропию и создать порядок из хаоса без затрат энергии. Но, согласно законам термодинамики, чтобы этот «демон» работал, ему самому нужны информация и энергия. То, что «изобрел» Маркс как раз и является таким несбыточным «демоном Максвелла» для экономики. Марксисты и их прямые наследники большевики решили, что можно «сортировать» людей и ресурсы по плану, создавая рай в замкнутой системе (СССР). В реальности же оказалось, что энтропия никуда не исчезает. Пытаясь навести порядок внутри, они создавали колоссальный хаос вокруг, совершая под видом «классовой борьбы» масштабные уголовные преступления как против собственного населения, так и за пределами страны. Пока физики признавали ограниченность своих машин и неизбежность потерь, марксизм провозгласил создание социального вечного двигателя. Его приверженцы верили в стопроцентный КПД своей идеологии, но на деле большая часть народной энергии уходила не в прогресс, а в «свисток» и в преодоление сопротивления самой системы. СССР стал гигантским радиатором, который согревал вселенную пафосом лозунгов, пока его внутренние механизмы плавились от пробуксовок.

Теперь, чтобы проиллюстрировать бесперспективность марксистской экономической модели, основанной на диалектическом материализме, обратимся к логике вероятностной. Подробнее о ней речь пойдет в третьей главе, но простой пример не помешает уже здесь. Марксисты предполагали, что грядущее, более справедливое по сравнению с капиталистическим общество, будет руководствоваться в хозяйственной деятельности научно разработанными планами, а не «рыночной анархией». Но любой сложный план представляет собой последовательность более простых стадий, на каждой из которых может случиться сбой, губительный для всего проекта, и чем таких составных частей больше, тем менее вероятно, что дело будет доведено до конца. Даже если плановики поработали на совесть, вероятность завершения каждого этапа никогда не равна единице. Допустим, план состоит из 5 частей, вероятность успешного завершения каждой из которых равна 0,9. Тогда вероятность для второго этапа будет 0,81, третьего — 0,73, четвертого — 0,66, пятого — 0,59 и т. д. Как видим, она стремительно приближается к 0,5, т. е. к такому состоянию, когда за дело и браться-то не стоит.

Марксисты верили, что чем детальнее план, тем больше в нем порядка, но математика говорит об обратном: чем больше в цепочке звеньев, тем выше суммарная вероятность катастрофического сбоя. План — это хрустальная ваза: один удар в любом месте превращает всё изделие в груду осколков. Свободный рынок — это стая птиц: потеря одной особи не меняет траекторию всех участников.

Критик может возразить: «Если так рассуждать, то непонятно, откуда взялось множество окружающих нас исправно работающих вещей. Ведь даже тот компьютер, с помощью которого вы сейчас пишете этот текст, состоит из миллионов мельчайших деталей, каждая из которых безупречно работает уже многие годы, и таких компьютеров, а также не менее сложных устройств — автомобилей, зданий, дорог, мостов — в городе, в котором вы живете, сотни тысяч». В этом и заключается суть марксистского заблуждения. Об истории человечества они говорят: «Мы, люди, достигли небывалых возможностей по управлению природой. К сожалению, есть среди нас жулики, требующие за свои не слишком сложные услуги неприлично большую долю общественного продукта. Давайте же научимся выполнять их функции, а их изгоним, либо заставим работать за обычную зарплату». При этом не учитывается, сколько неудач потерпели те, кто налаживал дело впервые. Например, я слышал историю о японском предпринимателе, кажется, его звали Соитиро Хонда, который потратил всё свое состояние, а потом и приданое жены, чтобы научиться изготавливать одну единственную «простенькую» деталь автомобиля — поршневое кольцо. Потом, правда, этот человек разбогател, потому что ему повезло, его ресурсов хватило, чтобы довести дело до конца, но сколько безвестных предпринимателей и изобретателей потерпели неудачу в шаге от успеха! Об этом хорошо знал Томас Эдисон, скупавший перспективные патенты, доводивший их до ума и переоформлявший на свое имя.

Марксисты смотрят на капиталистическое общество как на исправно работающий компьютер или автомобиль и делают вывод: «Вот бы и нам такое! Ведь где-то есть чертеж, по которому это устройство изготовлено. Украдём его, сделаем копию, устраним лишние детали и будем сами хозяйничать. Нам нужен только исполнитель, который соберет для нас счастье по раздобытому на стороне чертежу». На своем канале, посвященном критике большевизма, я даже завел рубрику «Большевистский цап-царап», в которой накопилось множество иллюстраций на эту тему. Да что там говорить, смысл слова «скоммуниздить», появившегося в советскую эпоху, хорошо понятен даже тем, россиянам, кто не застал СССР.

Если же говорить серьезно, в терминах вероятностной логики, то большевики видят в капиталистическом обществе результат (вероятность 1.0), но полностью игнорируют процесс (цепочку из 0.9, которая у тысяч энтузиастов-неудачников закончилась нулем). Такой способ рассуждений сродни парадоксу, который называется «ошибка выжившего». Если с боевого задания вернулся самолет с простреленными крыльями, не нужно укреплять крылья, потому что такая машина вполне работоспособна даже с этой неисправностью. Нужно, напротив, выяснять, что простреляно у действительно сбитых самолетов, а это гораздо труднее или даже невозможно: придется отправляться в рискованную экспедицию, скорее всего — на территорию врага. Мечтая о «стерильной» системе без лишних звеньев, последователи Маркса не учитывают, что поршневое кольцо Хонды может появиться только в эволюционирующей системе. Должны разориться тысячи «жуликов и проходимцев», чтобы тысяча первый довел дело до конца.

Так что нет никаких марксистских «Мы» (Евгений Замятин не зря назвал так свою антиутопию). Есть те, кто пользуется отлаженными, превратившимися в обыденность бытовыми удобствами цивилизации и считает, что иначе и быть не может и те, что ломает голову, жертвует досугом и семейными интересами, рискует состоянием, здоровьем, а иногда и жизнью, чтобы добиться… даже не успеха, его добиваются такие, как Эдисон. Новаторы жаждут увидеть результат, чтобы испытать радость от того, что их догадка о той или иной особенности окружающего мира оказалась верной. Так что марксисты поторопились вычеркнуть «буржуазию» из списков тех, кто достоин жить в обществе будущего. Да, в городах обитает немало «бездельников», и даже «паразитов», но таковых полно и в живой природе, и далеко не от всех из них она стремится навсегда избавиться. Так что марксизм — это попытка получать прибыль не рискуя, пользоваться плодами цивилизации, уничтожив сам механизм её развития, попытка построить вечный двигатель в закрытой системе.

Подытоживая разговор о «диалектической логике», можно сказать, что она оказалась токсичной и не оправдала возлагавшихся на нее столетие назад надежд. Если социальные процессы являются продолжением, разновидностью физических, то на них должны распространяться и законы термодинамики, проигнорированные основоположниками диалектического материализма. Это значит, что планирование, которым марксисты предлагали заменить «рыночную анархию», так же чревато энтропией, и если в капиталистическом обществе это сглаживается тем, что убытки от неудач несут частные лица, к судьбе которых вполне позволительно быть безразличным («сами виноваты»), то при социализме отрицательный экономический баланс неизбежно будет распределен на всех членов граждан, что рано или поздно вызовет недовольство и/или апатию.

«Нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики», сказал товарищ Сталин в 1931 г., на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности. Похожая мысль выражена в корейской, кажется, пословице: «Нет такого дерева, которое нельзя было бы срубить с десяти подходов». Но физика вносит поправку: эти утверждения верны только в случае, если действующие лица располагают бесконечным запасом времени и энергии. И крепость может выстоять, если у штурмующих кончатся снаряды или продовольствие, и дерево не падет, если лесоруб надорвется или случайно, утратив от натуги внимание, жахнет топором по собственной ноге. Что-то подобное, собственно говоря, и произошло с СССР в 1991 году.

Реальные экономические события разворачиваются в обстановке ограниченных ресурсов, и предпринимательская способность как готовность браться за «провальные» с точки зрения чиновников и обывателей дела, является одним из них. Экономист Джон Кейс известен у нас тем, что, подобно марксистам, был сторонником вмешательства государства в экономику. «Вот видите! — торжествуют последователи большевиков, — Даже отсталые капиталистические теоретики понимают пользу планирования!» Но Кейнс не был сторонником планирования, которое, кстати говоря, и не является марксистским ноу-хау. Кейнс предупреждал, что если государство создает атмосферу страха, нищеты, недоброжелательства, то предприниматели утрачивают способность к осуществлению полезных проектов, что еще более усиливает всеобщую деградацию. Если общество «зашлаковано» унижениями, вымогательством, голодом, ложью, никакое «плановое электричество» не заведет мотор прогресса. Разве что, запитает показушную «лампочку Ильича» в какой-нибудь потёмкинской деревне. Государство в понимании Кейнса — это не «командир», а «садовник», который не может приказать дереву расти, не станет непрестанно тянуть морковку за зеленый хвостик, чтобы получилась подлиннее. Он может лишь создать условия (поливать, удобрять, пропалывать), чтобы растение самостоятельно выполнило свою работу. Большевики же пытались приклеивать листья к веткам клеем «Момент» и удивлялись, почему лес засыхает.

Предприниматель инвестирует не потому, что график в одном из кабинетов Министерства экономики пошел вверх, а потому, что у него «зуд» в крови, жажда действия, избыток жизненной энергии. Кейнс прямо писал, что решение что-то построить или купить — это результат физиологического импульса (он называл это animal spirits), спонтанного оптимизма, а не холодного расчета. Такой «дух» не приобретается за деньги, его можно только обнаружить и стимулировать, или, напротив, притушить, если экономика перегрета. Эту прописную истину можно найти на первых страницах любого «буржуазного» учебника по экономике, но до нее так и не додумались кабинетные ученые Маркс и Ленин.

Странно, что Энгельс, не по наслышке знавший о бизнесе, поскольку имел опыт управления манчестерскими ткацкими фабриками, тоже «прошляпил» это фатальное для марксизма упущение. Впрочем, в конце жизни он спохватился и стал задумываться о том, не рановато ли они с Марксом произвели экономику от физики? Не застряли ли они в формулах XVIII века, где всё механистично, упустив что-то в науке XIX века, где важны энергия и потери? К сожалению, дописать книгу «Диалектика природы» он не успел. В итоге марксизм оставил после себя не только разрушенную экономику, но и выжженную психологическую почву — «информационный углеродный след». Ленин же, судя по всему, и в физике XVIII в. ориентировался неважно (как, впрочем, и в своей гражданской специальности — юриспруденции). Так что для него передовые теоретические выкладки Эрнста Маха в 1908 г. и не могли выглядеть ничем, кроме как «бредом реакционного профессора». Но время всё расставило по местам, и сегодня можно с уверенностью сказать, что Мах нанес-таки ответный удар, о чём речь пойдет в третьей главе.