Вернемся в 1909 г. и внимательнее присмотримся к ленинскому памфлету «Материализм и эмпириокритицизм». Я уже выражал свое мнение об этой книге: Ленин предстает там не гением, а интеллектуальным хамом. Тем не менее, он пытается не только оскорблять Эрнста Маха и других «буржуазных профессоров», но и критиковать их учения с философской точки зрения. Что если, несмотря на грубый стиль, он прав? Какой могла бы быть точка зрения адвоката, защищающего эмпириокритицистов от большевистских нападок?

Ленин обвиняет Маха в «мыслепреступлении» — причастности к субъективному идеализму, то есть причисляет к тем, кто ставит окружающий мир в зависимость от наблюдателя. Одним из основоположников этого философского направления считается Джордж Беркли (1685-1753). Ленин и его последователи любят доводить эту точку зрения до абсурда, сводя её к солипсизму. Этот термин означает: «В мире существую только я, а всё окружающее — порождение моего мышления». Однако ни сам Беркли, ни тем более Мах, которого Ленин ошибочно причислил к последователям ирландского философа, ничего подобного не провозглашали. Об этом свидетельствуют их биографии. Беркли, например, много лет был христианским миссионером в Америке. Тамошние общины до сих пор вспоминают о нём как об одном из лучших проповедников. Он вёл активную переписку с учеными-современниками, много путешествовал по Европе. Как-то не вяжется это с образом наслаждающегося собственными галлюцинациями «солипсиста», скорее похожего на гусеницу с кальяном из «Алисы в Стране чудес».

Не был затворником и Эрнст Мах. Он тоже вёл активную академическую, исследовательскую и популяризаторскую деятельность, переписывался с коллегами, неоднократно менял место жительства, да и про академическую карьеру не забывал, занимая кафедры в самых престижных австрийских университетах. В его честь названа единица измерения скорости, используемая в авиации (1 Мах, упрощенно говоря, равен скорости звука), велики его заслуги в акустике. Разве можно обвинять в солипсизме учёных, столь активно участвующих в общественной жизни? Ведь если «весь мир — плод моего воображения», значит других людей не существует, они — порождения моей фантазии и разговаривать с ними не о чем.

Эрнст Мах большую часть жизни был не философом, а физиком. Рассуждать о вещах более фундаментальных ему захотелось лишь в зрелые годы потому, что в своих научных экспериментах он всё чаще сталкивался с ситуациями, когда природа «ведёт себя как капризная барышня». В воздухе уже витали идеи квантовой физики, и если Беркли апеллировал к субъективистской философии в знак протеста против избыточной рациональности своего века, то Мах пришел к тем же идеям на основе экспериментов. При этом, ещё раз подчеркну, он не был чудаком-одиночкой. Его критика ньютоновских абсолютного пространства и времени сильно повлияла на Альберта Эйнштейна при создании теории относительности. Квантовые физики (Нильс Бор, Вернер Гейзенберг) опирались на позитивистский подход Маха, утверждая, что физика должна описывать не «природу саму по себе», а результаты наших измерений.

Эрнст Мах задумывался над тем, что органы чувств рисуют в человеческом сознании совсем не ту картину, о которой свидетельствуют физические приборы. Самый простой и общеизвестный из школьных учебников биологии пример — если бы наша нервная система не корректировала поток информации, который несут нам наши глаза, мы видели бы мир перевернутым. Природа одарила человека способностью оценивать мир как можно более объективно, но для этого ей пришлось кое в чём пойти на удивительные ухищрения, не всегда позволяющие обходиться без искажений.

В лекции «Для чего человеку два глаза?» Мах с иронией перебирает разные ответы — от эстетических соображений художника («для красоты») до практичности экономиста («про запас») и морализаторства ханжи («оплакивать грехи»). Но ученый-естествоиспытатель, по его словам, сразу отвергнет саму постановку вопроса. Природа не человек и целей перед собой не ставит.

Эту лекцию Эрнст Мах прочитал перед женской аудиторией в Граце еще в 1866 году. Ленин, обхамивший австрийского профессора 43 года спустя, тогда даже не родился. И хотя текст был издан на русском в том же 1909 году, что и «Материализм и эмпириокритицизм», пролетарский вождь явно читал его невнимательно (если вообще читал). Вместо поиска почвы для ерничанья он мог бы с удивлением обнаружить, что взгляды «эмпириокритициста» по сути материалистичны. Мах стремился к постижению объективной реальности и выступал против искусственного разделения знания на гуманитарное и естественнонаучное. От марксизма его взгляды отличаются только тем, что он не призывает к революциям и не употребляет к месту и без места диалектику — хотя с уважением относится к классической немецкой философии, продолжателем традиций которой считает и себя. Где здесь хоть капля солипсизма?

Конечно, целью лекции Эрнста Маха «Для чего человеку два глаза?» было не просто порассуждать на тему торжества науки. На протяжении 10 страниц он добросовестно рассказывает о стереоскопическом зрении, позволяющем человеку видеть предметы объемными.

Главная идея, которой Мах придерживался до конца своей научной карьеры, заключается в том, что наши органы чувств устроены слишком специфически. Они просто не могут по самой своей природе демонстрировать «правильную» картину реальности. Диапазон частот, которые мы воспринимаем ушами, намного у́же, чем тот, который доступен кошке. Собака чувствует запахи в 100 раз лучше человека, сова может повернуть голову на 270 градусов, и так во всём: нас постоянно «обманывают» зрение, осязание, обоняние, слух и вкусовые рецепторы. О какой «абсолютно объективной» картине мира можно говорить? Вот об этой субъективности вёл речь Эрнст Мах, а не о той, в соответствии с которой «весь мир — моя галлюцинация».

Со временем австрийский профессор стал выражать и мысль о том, что субъективность мышления возникает не только на уровне восприятия информации, но и на уровне её обработки и запоминания. Мозг одного человека догадывается до той или иной истины, а мозг другого не справляется, потому что получил меньше исходных данных или не располагает необходимым временем, или отвлекается на бытовые неудобства, или просто менее развит. Так, в лекции «О скорости света» Мах говорит:

Такая маленькая, ничтожная, можно сказать, задача, как измерение скорости света, а над решением ее пришлось работать более двух столетий! Три самых выдающихся естествоиспытателя, итальянец Галилей, датчанин Рёмер, и француз Физо, честно разделили между собой этот труд. И то же самое происходит при решении бесчисленного множества других вопросов. Много цветков мысли должно увянуть, не расцветая, прежде чем расцветет один. Вдумаемся в это, и мы только тогда вполне поймем правдивые, но мало утешительные слова: «Много званных, да мало избранных».

И об этом свидетельствует каждая страница истории! Но справедлива ли история? Действительно ли только те являются избранными, кого она называет? Действительно ли напрасно жили и боролись те, которые не удостоились награды?

Я готов усомниться в этом. И в этом усомнится всякий, кому знакомы мучительные мысли бессонных ночей, которые, часто оставаясь долго бесплодными, в конце концов ведут всё же к цели. Ни одна мысль не была здесь напрасной, а каждая, даже самая ничтожная, даже ложная, даже самая неплодотворная, как будто расчищала путь следующей, плодотворной. Как в мышлении отдельного человека. нет ничего, что было бы напрасно, так нет этого и в мышлении человечества!

Я намеренно процитировал довольно объемные фрагменты лекций Эрнста Маха, чтобы показать, насколько его тексты доброжелательнее, вежливее и привлекательнее, чем ленинские и дать читателям возможность в кои-то веки получить представление о научном наследии австрийского профессора напрямую, без злобного ленинского посредничества. Он читал лекции домохозяйкам Граца, а их гораздо труднее обмануть, чем питерский пролетариат: если бы то, что Мах рассказывал с кафедры, слушательницам не нравилось, они бы не пришли в следующий раз. Не бить «по головкам» нарушителей партийной дисциплины, как предлагал Ленин, а учитывать вклад каждого, продолжать славные начинания и традиции — вот, хотя и романтическая, но гораздо более симпатичная, плодотворная и гуманная философская позиция Эрнста Маха.

Здесь следует упомянуть ещё одного австрийского учёного, куда более знаменитого. В 1900 году Зигмунд Фрейд издал книгу «Толкование сновидений». В контексте нашего исторического экскурса она замечательна тем, что основатель психоанализа показывает уязвимость нашей претензии на объективность. И дело тут не только в физическом несовершенстве органов чувств.

Даже оказавшись в абсолютной тишине и закрыв глаза, мы продолжаем мыслить под влиянием сигналов, исходящих не из внешнего, а из внутреннего мира: воспоминаний, впечатлений, страхов и соблазнов. Иногда нервные импульсы приходят из таких глубин подсознания, что самые продуманные, рациональные планы летят в тартарары. О каком «абсолютно объективном познании» может идти речь? Какая партийная дисциплина способна противостоять инстинктам, без которых само выживание нашего биологического вида было бы невозможным?

Эрудированный и внимательный читатель мог заметить лукавство в вышеприведенных цитатах из лекций, которые Эрнст Мах читал домохозяйкам в Граце. В них отражены его взгляды, сложившиеся к 1866 году, и взгляды эти были вполне материалистическими. Такова была интеллектуальная мода той эпохи: Карл Маркс как раз дописывал свой «Капитал». К эмпириокритицизму Мах стал склоняться лишь с середины 1880-х. Первое издание «Анализа ощущений», где он наиболее полно сформулировал свое мировоззрение как стремление к тщательному изучению данных, передаваемых человеческому сознанию органами чувств, вышло в свет в 1885 году; последнее прижизненное — в 1909-м, одновременно с ленинским «Материализмом и эмпириокритицизмом». То есть своих естественнонаучных взглядов Мах не менял до конца жизни (в 1908 году ему исполнилось 70 лет). Но «изменил» ли он материализму в его позитивистской разновидности, которым руководствовался в молодости? С уверенностью можно сказать: нет.

«Материя — объективная реальность, данная нам в ощущениях», — утверждают марксисты. «Так давайте же поговорим подробнее об этих ощущениях! — предлагает Мах, дружелюбно протягивая руку всем, кто хочет научными методами приближаться к истине. — Я в течение десятилетий изучал сигналы, передаваемые органами чувств, и обнаружил факты, которые не позволяют считать наши представления об окружающем мире безупречно объективными». Но Ленин эту протянутую для рукопожатия руку не просто проигнорировал — он презрительно оттолкнул и высмеял потенциального союзника. А ведь и Мах, и Фрейд, несмотря на то, что Ленин клеймил всех подряд буржуазных учёных «поповщиной» и идеализмом, были убежденными атеистами и материалистами (в широком смысле слова), стремившимися объяснить мир без привлечения божественного или мистического.

Итак, к началу второго десятилетия XX века в своем отношении к научно-техническому прогрессу интеллектуалы разбились на два лагеря. Одни, вроде большевиков, решили, что основные научные открытия уже сделаны, а остальные скоро появятся «автоматически». Стол накрыт, «кушать подано»: человечеству осталось лишь насладиться плодами своего развития, предварительно устранив «капиталистические противоречия».

Другие — как Мах и Фрейд — этого оптимизма не разделяли. Да, прогресс очевиден. Но когда мы изучаем минералы, механизмы и звезды, мы смело называем их объектами, потому что они «проще» нас и подчинены нам. Но может ли человек, изучая другого человека (то есть систему столь же сложную, как он сам), вообще говорить об «объекте»? Более того, способен ли человек до конца изучить самого себя и обуздать собственные инстинкты? Марксисты считали, что эти вопросы решаются дисциплиной и правильным партийным воспитанием. Скептики же предчувствовали в энтузиазме таких преобразователей природы что-то недоброе.

Я бы даже сказал в защиту Маркса, всегда избегавшего разговоров о конкретном устройстве будущего справедливого общества: доживи он до начала XX века, взгляды Маха, Фрейда и отцов квантовой физики вполне могли бы показаться ему симпатичными. По крайней мере, мистиками эти ученые точно не были и искренне стремились к постижению реальности строго научными методами.

Об опасности, которую несет в себе примитивный, обыденный реализм (а именно так и следует расценивать подлинные взгляды начитавшегося научно-популярных журналов Ленина), писал в начале XX века и еще один мыслитель — на этот раз американский. Речь об Уильяме Джеймсе. Его идеи еще пригодятся нам для дальнейшего повествования, так что уделим несколько абзацев и его взглядам.

Джеймс, как и Мах, не был кабинетным философом. Он пришел к своим обобщающим взглядам из прикладной науки — бурно набиравшей в ту пору популярность психологии. В своих работах он отмечал: на смену слепому энтузиазму по поводу научно-технического прогресса к концу XIX века в умы европейцев и американцев пришел глубокий скепсис, временами приобретавший мистические и даже религиозные формы. Можно, конечно, рассматривать это как «болезнь роста». Но не служит ли это сигналом о том, что примитивный реализм, принимаемый многими за материализм, уже не годится на роль всеобщего мировоззрения?

В своей книге Джеймс описывает сложившийся философский тупик так:

Трансцендентальный идеализм, несмотря на своего Абсолютного Субъекта и свойственное ему единство цели, все же тяготеет к тому, чтобы оставить мир в неприкаянности и неведении. Идеализм берклианского толка расстается с принципом экономии мышления и увязает в панпсихических спекуляциях. Эмпиризм флиртует с теологией; но что самое удивительное, столь давно уже почивший в бозе обыденный реализм нынче поднимает голову из могилы и встречает дружеские руки, протянутые к нему с самых немыслимых сторон с тем, чтобы помочь встать на ноги снова.

Как видим, Джеймс тоже мог бы стать интеллектуальным союзником Ленина. Ему не нравятся мистика и голый эмпиризм — то есть отказ от научных обобщений в пользу слепого доверия к персональным переживаниям. Но, в отличие от большевиков, американский психолог не призывал «прекратить заниматься глупостями». Он понимал, что человечеству предстоит совершить ещё множество научных усилий, расширяющих наши знания о мышлении и общественных отношениях.

Подобно Маху, Джеймс предлагает не отвергать «иллюзии» — такие как религия, предрассудки или культурные традиции, — а изучать их природу, выявлять причины их устойчивости и учитывать их в анализе поведения. Например, с точки зрения прагматизма совершенно не важно, существует ли Бог «на самом деле». Важно, что эта идея привычна для многих, помогает им жить и справляться с трудностями. И если вера не противоречит законам человеческого общежития, то почему бы не оставить людей наедине с их убеждениями вместо того, чтобы навязывать им «воинствующий атеизм»? Религия — это мощный психологический феномен, причем широко распространенный, доказавший свою устойчивость и даже полезность веками. Искоренять её — всё равно что законодательно запрещать глазам видеть мир перевёрнутым.

Джеймс назвал свою систему взглядов «радикальным эмпиризмом». Всё, что противоречит персональному опыту человека, по его мнению, должно быть не то чтобы без колебаний отброшено, но как минимум отложено до выяснения обстоятельств.

По признанию самого Джеймса, его видение мира начинается с изучения частностей, а целому отводится лишь второстепенную роль. Это своего рода «мозаичная философия», где факты не являются проявлением какого-то абсолютного духа или высшей субстанции. Однако его эмпиризм радикален потому, что запрещает включать в систему элементы, которые нельзя подтвердить непосредственным опытом. Но одновременно он требует не упускать ничего, что в этом опыте дано. Для такой философии связи и отношения между вещами точно так же должны быть пережиты на опыте, чтобы считаться реальными.

С этой точки зрения субъективен как раз претендующий на абсолютную объективность Ленин, решивший силой навязать собственные догмы (в том числе ничем не обоснованные) миллионам людей, большинству из которых они совершенно не подходят.

Вскоре «любовь к прогрессу», на который образованная публика уповала весь XIX век, выродилась в Первую мировую войну, а в последовавшие за ней десятилетия — в «обыкновенный фашизм». Не только Маркс с Энгельсом делали ставку на новую технику и развитую промышленность как средство преодоления общественных противоречий. Оказалось, что диалектический материализм не обладал монополией на эти идеи. Тем же самым занимались, например, итальянские футуристы, по сути приведшие к власти Муссолини и не имевшие к марксизму ни малейшего отношения (кроме резко отрицательного). Да и сам большевизм к 1930-м годам переродился в разновидность чего-то подобного, больше напоминая ультраправые европейские режимы того времени, чем гармоничное и справедливое общество.

Середина 1930-х стала для марксизма точкой невозврата: многие европейские и американские интеллектуалы уже тогда понимали, что диалектический материализм оказался тупиком. Точнее говоря, его пришлось подменить будоражащим воображение индустриальным гигантизмом, который очень дорого обошелся советскому обществу. У Маркса, кстати, о необходимости индустриализации не сказано ни слова. Он рассчитывал, что его учение будет применено в обществах, которые эту стадию давно миновали. Он требовал от капиталистического мира деиндустриализации, поскольку производственные силы вышли из-под контроля разума и стали превалировать над гуманистическими началами. В реальности же вся первая половина XX века прошла в северном полушарии, включая СССР, в попытках еще усерднее превращать свободную личность в винтик общественного механизма. Это глубоко тревожило европейских писателей от Кафки до Оруэлла, от Замятина до Платонова: в сверхцентрализованном государстве, основанном на диктатуре «планирования», всегда найдется почва как для масштабных просчетов, так и для злоупотреблений, компенсируемых наступлением на гражданские права.

В западноевропейских странах, где тоталитарные режимы тоже оставляли мало пространства для индивидуальной свободы, продолжалась, тем не менее, работа над «субъективистскими» идеями, выдвинутыми в начале XX века. Одним из самых удивительных проявлений этого стали работы выдающегося итальянского математика Бруно де Финетти. Если Фрэнк Рамсей заложил фундамент субъективной вероятности, то де Финетти возвел на нем здание и вывесил вызывающий флаг. Его главная работа, изданная в 1937 году, начинается с фразы в истинно футуристическом стиле: «ВЕРОЯТНОСТИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ».

Де Финетти не был безумцем. Его тезисы сводились к следующему:

• вероятность — это не то, что «разлито» в воздухе;
• вероятность не сидит внутри монетки или атома;
• вероятность существует только внутри нас как выражение нашего незнания или наших ожиданий.

Для него фраза «вероятность выпадения орла равна 0,5» — это не физический факт, а просто сообщение о том, что у вас нет причин предпочесть орла решке. Представьте, что три человека смотрят футбольный матч:

• болельщик, он уверен в победе своей команды на 90 % (субъективно);
• математик, он посмотрел статистику за 10 лет и дает 60 %;
• случайный прохожий, он не знает команд и оценивает шансы как 50/50.

Классическая логика, закончившаяся на Расселе, спросила бы: «Кто из них прав объективно?». Де Финетти отвечает: «Все трое правы, если их оценки внутренне согласованы и не позволяют применить правило Голландской книги». Объективной вероятности, которая была бы «правильнее» остальных, просто не существует в природе. Эта точка зрения в будущем радикально повлияет на становление квантового байесианства (QBism), о котором мы скоро поговорим.

Противники де Финетти возражали: «Но посмотрите! Если мы бросим монету 1000 раз, мы неизбежно получим около 500 орлов. Это ли не доказательство существования объективного закона природы?». В ответ на это де Финетти математически доказал теорему: если наблюдатель просто обновляет свои убеждения по правилам Байеса и Рамсея, то с накоплением данных мнения самых разных людей неизбежно сближаются.

Получалось, что объективность — это не свойство внешнего мира. Объективность — это просто межсубъективное согласие. Мы называем вещи «объективными», когда наши личные «ставки» начинают совпадать. Де Финетти был тем, кто окончательно развязал руки физикам, позволив им заявить: «Нам не нужно объяснять, почему волновая функция устроена именно так. Нам нужно объяснить, почему мы выбрали именно такие вероятности».

Назвав эту главу «Эрнст Мах наносит ответный удар», я, конечно, рассчитывал защитить заслуженного австрийца от нападок большевистского бузотёра не только с опорой на свои скромные силы. Приведённых выше цитат и рассуждений было бы явно недостаточно для того, чтобы умерить прыть сторонников Ленина, количество которых в наши дни снова растёт с пугающей быстротой. На самом деле любят они не Ленина и не Сталина, а простые решения: раз кому-то при СССР жилось хорошо, значит, чтобы снова стало хорошо, нужно просто восстановить СССР. Типичная «ошибка выжившего». Вероятность того, что после такой реинкарнации они могут оказаться не в числе вертухаев, а в числе зеков, им просто не приходит в голову.

На защиту же Эрнста Маха встала сама жизнь — точнее, сама логика научного развития не только всего XX века, но и, что особенно ценно, первых десятилетий текущего столетия. Идеи Маха и Джеймса легли в основу современного направления философии, названного QBism. И нет, названо оно так не в честь модного в начале XX века течения в живописи. Эта аббревиатура расшифровывается как quantum Bayesianism, то есть квантовое байесианство. Как читатель, вероятно, помнит из предыдущей главы, Томас Байес первым предложил измерять вероятность последующих событий с учетом результатов предыдущих. Тем самым он заложил основы вероятностной логики, мощный импульс развитию которой в 1920-е годы дал гениальный математик Фрэнк Рамсей.

Теория вероятностей лежит и в основе квантовой физики. Во второй половине XX века научный мир окончательно перестал считать поведение элементарных частиц экзотикой. Возникла необходимость пересмотреть основы не только естественных наук, но и философии. В связи с этим появилось несколько так называемых интерпретаций, позволяющих привязать новые физические реалии к мировоззренческим установкам.

Первой появилась копенгагенская, которую американский физик Дэвид Мермин ёмко свёл к трём словам: «Заткнись и считай!» (эту фразу до сих пор ошибочно приписывают Ричарду Фейнману). Это значит, что мы не можем представить себе атомы и их составляющие с помощью привычных, обыденных образов. Это не «шарики», не «облачка» и даже не частицы-волны. Это нечто настолько особенное, что нам остаётся только предсказывать их поведение с большим или меньшим успехом, опираясь на математику. Чем-то такой подход напоминает слова раннехристианского мыслителя Тертуллиана: Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно»).

Есть и другие интерпретации квантового мироустройства. Самая нашумевшая — теория струн. Она непротиворечива и хорошо обоснована математически, но до сих пор не подтверждена экспериментами, из-за чего больше похожа на религию. Или вот теория мультивселенных, в соответствии с которой грибник из предыдущей главы в 5 часов утра августовской субботы оказывается одновременно в нескольких мирах: там, где его план полностью удался; там, где он проспал; там, где он купил у деда грибы и сразу же вернулся домой; и ещё в миллиардах других мыслимых вариантов развития событий.

Существуют и иные трактовки, но мне больше всего по душе пришелся QBism (Кьюбизм) — одна из самых молодых и перспективных интерпретаций. В ней отчетливо ощущается влияние героев этой и предыдущих глав — Байеса, Рамсея, Маха, Джеймса и де Финетти. Ей и будет посвящен остаток этой главы.

Наконец-то мы переходим от рассказа о легендарных мыслителях прошлых веков к самому что ни на есть настоящему времени. Главного подвижника, развивающего QBism, зовут Кристофер Фукс. Он жив и здоров на момент, когда я весной 2026 года пишу эти строки. Судя по фото, он не сильно старше меня по возрасту (в англоязычной Википедии не сразу найдешь его дату рождения — он родился в 1964 году, а в русскоязычной статью о нём пока никто не написал).

Ленин возлагал большие надежды на научно-технический прогресс, совершенно не представляя, как тот устроен изнутри. Он и диплом-то получил экстерном — то есть не прочувствовав, что такое сдавать зачёты и экзамены, готовиться к семинарам и проходить производственную практику. Да и работать по специальности вождь мирового пролетариата считал ниже своего достоинства.

Кристофер Фукс, в отличие от автора «Материализма и эмпириокритицизма», не стремился подчинить естествознание философии. Напротив, он пришел к своей интерпретации из самой гущи практической науки. Прекрасно зная современную физику на уровне формул, а не эмоций, он в самом начале 2000-х годов решил, что квантовую механику пора «вылечить» от мистики с помощью радикальной дозы здравого смысла.

Самым сбивающим с толку компонентом сегодняшнего представления о мире элементарных частиц считается то, что наблюдатель оказывается вовлечен в поведение изучаемых объектов микромира. Он не может точно предсказать результат посредством многократно повторенных экспериментов. Галилей, например, сбрасывая предметы с высоты Пизанской башни (предположим, что именно с неё), каждый раз наблюдал одинаковое ускорение. Современные же физики, экспериментируя, например, с электроном при неизменных исходных условиях, видят ощутимый разброс результатов, хотя и вписывающийся в определенный диапазон вероятностей.

В последнее время многие популяризаторы используют для описания квантовой физики компьютерные термины. Окружающий мир они представляют как гигантский сервер, а персональный опыт человека — как клиентскую программу. Клиент компактен и ограничен в объёме потребляемой памяти. Сервер же, особенно если считать таковым весь Интернет, необъятен. Клиентская программа формирует запросы к серверу и кэширует их на «жесткий диск», пытаясь увязать новые ответы с ранее полученными, чтобы точнее прогнозировать будущее.

Кьюбизм предполагает, что реальность — это не готовая статичная «картинка», которую мы пассивно созерцаем, а то, что сопротивляется нашему действию. Агент делает запрос к «серверу» (производит измерение). «Сервер» возвращает ответ, но вы не можете проконтролировать, какой именно ответ придет. И это — лучшее доказательство того, что внешний мир реально существует. Кристофер Фукс называет это «Участием». Мы не пассивные зрители в зале, как полагали классические философы; мы — активные участники, которые буквально «тыкают» мир палкой и смотрят, что получится.

Представим себе, например, социальную сеть любителей домашней выпечки. Допустим, они решили посоревноваться, кто лучше испечёт ржаной хлеб. У кого-то получилось и вкусно, и красиво, а у кого-то — нечто похожее на кусок ноздреватой глины, хотя он клянется, что делал всё строго по технологии. Пекарь-неудачник начинает искать дополнительную информацию и не без труда обнаруживает: некоторые производители ржаной муки кладут в неё слишком много синтетических веществ, подавляющих активность дрожжей. Теперь он более тщательно подходит к выбору сырья в магазине, и хлеб начинает получаться. Он предлагает провести повторные состязания и превосходит прежнего победителя. Последнему теперь просто не повезло: в первый раз ему попалась качественная мука, а во второй — с добавками, о коварных свойствах которой он, в отличие от опытного соперника, ещё не знает.

Так, подбирая продукты и обмениваясь советами, участники этого электронного форума учатся выпекать всё более качественный ржаной хлеб. Но в один прекрасный день среди них появляется некто, у кого буханки выходят идеальными при любом раскладе. Вне зависимости от того, завезли ли в торговую сеть правильную муку. Оказывается, этот человек живёт вдали от города, выращивает рожь самостоятельно на собственном участке, а культуру дрожжей и семена получил в наследство от предков. Его рецепт, отлаженный вековым опытом, сбоев почти не даёт.

Таким образом, вероятность успеха любых начинаний (которая в жизни больше всего и интересует людей) зависит от их «интеграла по персональному интеллекту», а не от «справедливости» общественного устройства или количества школ и библиотек. Точнее говоря, всё это появляется само собой там, где люди сами приходят к мысли о необходимости образования. В обществах же, где до этого не доросли, можно построить сколько угодно зданий с вывесками «Университет», но они станут лишь рассадниками коррупции.

Ленин, заявивший в своей книге право руководить не только рабочим классом, но и учеными-естествоиспытателями, вряд ли назубок знал формулы даже из школьного курса физики. По крайней мере, ничего подобного в его работе не встречается, зато несколько раз всерьез упоминается безнадежно устаревшая к 1909 году теория эфира. Кристофер Фукс же с коллегами обосновывают правоту своей интерпретации, оперируя не политическими лозунгами, а строгими математическими символами, ставшими стандартом со времён Фреге и Рассела.

Кьюбизм фактически переписал квантовую механику. Приверженцы этой школы нашли способ записывать фундаментальное правило Борна без абстрактных волновых амплитуд и мнимых чисел — используя только чистые вероятности. Для этого они применяют собственную методику SIC-POVM. Её суть проста: это математический свод правил о том, как вероятности одного опыта соотносятся с вероятностями другого.

Кристофер Фукс говорит: «Я верю, что мир реален. Но я не верю, что мир «прописан» заранее, до того как я в него вмешался». Реальность для него находится в процессе вечного создания (in the making, Гегель бы сказал — «становления»). Каждый раз, когда мы проводим опыт, мы не просто «узнаем истину» — мы заставляем мир произвести на свет совершенно новый факт.

«Ваш Фукс изобрел велосипед! — возразит марксист. — Энгельс ещё в XIX веке заявлял, что природа — это «сам себя конструирующий путь», а человеческий разум как высшая форма материи находится в авангарде этого конструирования. Да, человечество совершает ошибки, но объективная реальность принципиально познаваема. Со временем историческое развитие приведёт к гармоничному состоянию общества путём построения достаточно полной научной модели окружающей действительности».

Можно возразить на это: а всегда ли есть время на построение такой сложной и непротиворечивой картины мироустройства, о которой мечтают марксисты? Практика показала их неумение справиться не только с освоением фундаментальных законов природы, но и с вещами гораздо более простыми: самостоятельным возведением промышленных предприятий, обеспечением граждан продовольствием и борьбой с коррупцией. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Самому Марксу не хватило жизни на то, чтобы завершить свой «Капитал», несмотря на то, что верный друг Энгельс снял с него многие бытовые заботы. Что уж говорить о Вселенной, к доскональному контролю над которой призывают материалисты марксистского толка?

Другое дело — человек с его мышлением. Он тоже состоит из огромного количества атомов и молекул, но всё-таки не бесконечного. Постижение особенностей человеческого поведения и восприятия — задача на много порядков более реальная, чем выработка какой-то единой модели всей бесконечной природы. Человеческий организм и его высшая нервная деятельность тоже, конечно, непостижимы на сто процентов. Можно обнаружить свойства, общие для всех людей, но, как говорится: «Чужая душа — потёмки». Человеческое поведение по природе своей чревато субъективностью, и вместо того, чтобы фанатично с ней бороться, нужно учитывать её эффективнее. Не для добычи дополнительных тонн стали, нефти и угля, а хотя бы для того, чтобы снизить количество конфликтов и недоразумений.

«Субъективные» материалисты, в отличие от «объективных», призывают не вписывать всех людей в заранее разработанную «ведущей и направляющей» партией схему, а построить общество по принципу децентрализованной сети. Для этого не нужно изобретать никаких утопий. Если уж животные умудряются создавать эффективно выживающие коллективы без жесткой иерархии, то человечеству и подавно следует выстраивать внутривидовое сотрудничество с учетом субъективности, определяемой разнообразием наших социальных и биологических ролей.

В отличие от непостижимой за разумное время и потому кажущейся бесконечной Вселенной, наблюдатель (агент) всегда конечен. Более того, человеческое мышление является системой с переменной ёмкостью. Иногда оно совершенно не годится для того, чтобы выстраивать сложные, рационально обусловленные модели мироздания: во время голода, болезни, усталости, конфликта, террора и т. д. Есть и более обыденные причины — например, ежедневная потребность во сне. На одной из древних месопотамских глиняных табличек записан диалог ученика с мудрецом:

– Учитель, помоги мне стать всемогущим!
– Научись для начала обходиться без сна.

Речь здесь идёт о том, что ни один человек не может не спать длительное время без ущерба для здоровья. А раз так, о каком всемогуществе может идти речь? Человеческому мозгу нужно время от времени отдыхать. Проработав несколько часов над сложной задачей, он начинает «буксовать», отвлекаться и принимать ошибочные решения. Особенно заметно это становится с возрастом, когда мыслительной свежести хватает на считанные часы, после чего требуются либо прогулка, либо сон.

Это значит, что сторонники субъективизма — начиная с Эрнста Маха (прожившего, кстати, 78 лет и до конца дней сохранившего ясность ума, в отличие от сжегшего свой мозг к 53 годам Ленина) и заканчивая современными приверженцами Кьюбизма — никакие не солипсисты. Они самые что ни на есть материалисты, только перенесшие акцент с астрономии на физиологию, из макромира — на молекулярный уровень. И действительно, в исследовании метаболизма нервной деятельности, на уровне внутриклеточных процессов обнаруживаются железобетонные аргументы, подтверждающие правоту квантового байесианства.

Кристофер Фукс и его единомышленники (например, Рюдигер Шак) подчеркивают: агент в их теории — это не бестелесный дух, а биологический организм. Чтобы поддерживать «таблицу вероятностей» (волновую функцию) в актуальном состоянии, мозг тратит колоссальное количество энергии. Утомляемость притупляет его способность избегать Голландской книги и принимать рациональные решения. Внутренний «вычислитель» нервной системы теряет точность из-за неизбежных биохимических шумов.

Хотя Кьюбизм зародился в среде математиков и физиков-теоретиков, сейчас наблюдается мощный дрейф этой интерпретации в сторону нейробиологии и теории познания. Знаменитый современный нейробиолог Карл Фристон утверждает, что мозг — это машина по минимизации «неопределённости». Но эта минимизация требует огромного метаболического ресурса. Когда химия мозга «зашлаковывается» (накапливаются аденозин и лактат), мозг просто перестает просчитывать сложные вероятности и переходит в режим жесткого энергосбережения, скатываясь к примитивным желаниям.

Соратники Кристофера Фукса внимательно следят за исследованиями биологов в ожидании ответа на вопрос: не используются ли внутри нервной системы квантовые эффекты напрямую? Если да, то её «отдых» — это буквально время на восстановление квантовой когерентности в синапсах, а сам мозг — готовый квантовый компьютер!

Если «ёмкость» наблюдателя меняется (от прилива творческой энергии, столь часто ощущающегося на свежую голову, до тупого желания выспаться), то и мир для него меняется. Для уставшего или попавшего в эмоциональную западню мыслителя Вселенная становится более хаотичной и менее предсказуемой («небо с овчинку», по меткому определению русской поговорки). Его «оперативная память» не просто переполнена, она физически деградирует, пока не восстановится за время сна.

Для кьюбистов это означает, что квантовая механика — это теория исключительно для бодрствующего и рационального агента. Она не описывает мир «неисправной» нервной системы. Она — инструмент для того момента, когда вы максимально сосредоточены и готовы давать событиям адекватные вероятностные оценки. Химия мозга (нейромедиаторы, ионные каналы) — это и есть тот самый слой, где макромир (человеческое желание творить) встречается с микромиром (движением ионов кальция и калия, подчиняющихся правилу Борна).

Когда вы отдыхаете, вы очищаете свой биологический «интерфейс». Кьюбизм говорит: «Мы не можем знать мир без этого интерфейса. Если мозг перегружен, то и «сервер» (физическая реальность) начинает выдавать ошибки доступа». Таким образом, наблюдатель — это не константа, а переменная. Физика — это лишь верхушка айсберга, под которой скрыт бурлящий океан клеточного метаболизма. Квантовая вероятность — это роскошь, которую может себе позволить только отдохнувший мозг. Сон — это перезагрузка байесовского сервера.

В наши дни очевидно, что ценность персонального опыта не должна перечеркиваться «общественными интересами». Коллектив может заявить, что обойдётся без специалиста, запросившего за свои услуги «слишком высокую цену». Но тогда эти люди должны быть готовы потратить недели (им кажется — недели, на самом деле — годы), чтобы научиться делать то, что отвергнутый «жадина» сделал бы за час.

Есть исторический анекдот о том, как академик П. Л. Капица восстановил работу сложного прибора, просто ударив по правильному месту молотком. За починку была обещана премия в 1000 долларов, но хозяевам прибора стало жаль расставаться с такой суммой за столь «простую» работу. Физика попросили дать расписку, за что именно получены деньги. Он написал так:

1. удар молотком — 1 доллар;
2. знать, где ударить — 999 долларов.

В англоязычной среде этот случай связывают с именами Чарльза Штейнмеца, Генри Форда, Томаса Эдисона, но суть от этого не меняется.

Есть и более приземлённый рассказ о подобном происшествии. У директора магазина захлопнулся сейф. Помочь никто не берется, просят не менее 1000 долларов. Директор звонит знакомому начальнику тюрьмы с просьбой прислать специалиста из заключённых. Находится умелец, готовый открыть сейф за 300 долларов. Директор соглашается. Начальник тюрьмы привозит медвежатника, и криминальный специалист действительно справляется с задачей за пару минут. «За две минуты работы 300 долларов?!» — возмущается директор. Медвежатник молча захлопывает сейф и говорит: «Поехали обратно в тюрьму, начальник».

Эти две истории — о силе того, что называется инсайтом. О ней хорошо знают в обществах, построенных на разделении труда: специалист, который может быть лично неприятен заказчику, быстро выполнит свою работу и устранит причину беспокойства, сэкономив массу времени и нервов. Совсем другая ситуация в сообществах, где заказчиков больше интересует вопрос о том, насколько исполнитель «свой». Не принадлежит ли он к классовым антагонистам, неприятным меньшинствам или враждебным национальностям? Не пойдут ли заплаченные специалисту деньги на финансирование запрещённых активностей?

И пока они об этом размышляют, коллективы, построенные на доверии и уважении к чужой экспертизе, стремительно эволюционируют. Они превращают тех, кто не умеет ценить чужой инсайт, в безнадежных аутсайдеров. В этом, в общем-то, и заключается победа Эрнста Маха над Владимиром Лениным.