Наверно, многие задумывались над смыслом фамилии Шекспир: что это еще за «Копьетряс» такой? Впрочем, старинные фамилии всегда загадочны. Ну, любил некий предок драматурга встряхнуть копьем (to shake speare), с кем не бывает. Наверно, был умелым воином.
На днях в биографии Веспасиана из «Жизни двенадцати цезарей» мне встретился фрагмент, способный пролить свет на происхождение слова Шекспир. Рассказывая об умении этого императора остроумно пошутить (например, фраза «деньги не пахнут» пошла именно от Веспасиана), Светоний пишет:
О каком-то человеке высокого роста и непристойного вида он сказал: «Шел, широко выступая, копьем длиннотенным колебля».
Вот вам и копьетряс. Правда, предок величайшего английского литератора из благородного рыцаря превращается в неопрятного бродягу неопределенных занятий, зато этот факт хорошо согласуется с теорией о том, что Шекспир — писатель коллективный и виртуальный. За этим псевдонимом скрывался, скорее всего, коллектив хорошо образованных авторов, писавших пьесы для театра «Глобус», или даже не писавших, а бравших готовые, «античные» и адаптировавшие для своего времени.
Особенно хорошо получались у этого литобъединения комедии и политические сатиры на деятелей прошлого. Вот и взяла эта творческая группа себе веселый коллективный псевдоним Копьетряс. Во-первых, перья действительно напоминают копья и в прямом, и в переносном смысле («Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», — писал Маяковский). Эти писчие принадлежности даже время от времени нужно встряхивать, чтобы избавиться, например, от излишков чернил. Во-вторых, название «Потрясающий копьем» — напоминает о рыцарстве и при необходимости (например, при постановке или публикации действительно серьезной драмы) может звучать еще и патетически. Ну, а в третьих, эти веселые писатели хорошо знали античную историю. Шутка Веспасиана про колебателя «копьем длиннотенным» была им понятна и мила.
Итак, снова драматургия Шекспира стыкуется с эпохой первых двенадцати цезарей, о чем я уже писал в материале о драме (на поверку оказавшейся комедией) «Антоний и Клеопатра».
Каково же было мое удивление, когда описание подобного происшествия я обнаружил у автора, писавшего спустя около 900 лет после эпохи первых римских императоров, к числу которых принадлежал Веспасиан. У Лиутпранда Кремонского в «Возмездии»:
Гизельберт же был узнан, избит, связан и полунагой доставлен к королю Беренгару. И вот, будучи приведен к нему без штанов, одетый в одну лишь короткую рубаху, он, тотчас бросившись королю в ноги, нечаянно открыл свои гениталии так, что все едва не умерли от смеха. Король же, любя благочестие, оказал ему милосердие, которого тот не заслуживал, не воздав злом за зло, как того желал народ, но тотчас же, омыв и одев в лучшие одежды, разрешил ему уйти.
Отождествлять Веспасиана и Беренгара, конечно же, не следует, но явный намек на то, что они могли быть современниками, здесь есть.
В работах Лиутпранда Клермонского можно найти не только след утраченных бедолагой штанов, но и целого пласта итальянской истории — того самого, который зияющей пустотой вопиет о своем отсутствии в кругу традиционных античных источников. Почему-то не принято задумываться над тем, что Рим был крупнейшим, но не единственным могущественным городом на Апеннинском полуострове. Неаполь и Милан, например, уже в античные времена были хорошо развиты и плотно заселены, имели множество подчиненных земель и колоний, но вот по количеству письменных источников, сохранившихся от ранних этапов их развития, ни в какое сравнение с Римом не идут. Честно говоря, о таковых источниках мне вообще не доводилось слышать.
Вот, допустим, Милан был меньше Рима раза в три. Тогда и источников о нем должно было сохраниться меньше раза в три, ну пусть в десять. Там должны были бы действовать свои Ромулы, Аппии Клавдии, Муции Сцеволы, Суллы и Марии, Катоны и Каталины. А много ли мы знаем античных героев Милана? Ноль целых, ноль десятых. О галлах и прочих варварах известно, пожалуй, больше, чем о жителях Милана и других не менее могущественных античных итальянских городов.
Зато в произведениях «средневековых» авторов история северной Италии вдруг начинает фонтанировать фактами не хуже римской. И, что самое интересное, их круг очень заметно пересекается с последней. Например, у Лиутпранда Клермонского упоминаются, как его современники — … туски и вольски! Туски — это бывшие этруски, ассимилированные римлянами еще в республиканскую эпоху. И вот пожалуйста: спустя 1000 лет они, оказывается, живы-здоровы. Ну, ОК, с тем, что туски уцелели и даже на своей новой родине — в Тоскане — смогли спустя ещё 500 лет(!) учредить «Эпоху Возрождения», стиснув зубы соглашаются даже официальные историки (согласись они с этим во всеуслышание — и параллель «этруски = русские» сразу же выйдет за рамки шуток Михаила Задорнова). Но вольски-то, вольски! Это же народ, который воевал с римлянами лет за 400 с гаком до Рождества Христова, и был, конечно же, довольно рано побежден и, как же без этого, ассимилирован. И вот мы видим этих ребят вполне боеспособными спустя чуть ли не полторы тысячи лет после подвигов Кориолана!
Но это еще не всё. Готовы? Набрали в грудь воздуха? У Лиутпранда Клермонского упоминаются… пунийцы! Это те самые африканцы, которые так достали римлян своими опустошительными набегами на южноитальянские провинции, что родилась даже фраза «Карфаген (это их столица) должен быть разрушен»! Пунические войны Рим вел в III-II вв. до н. э., и если вольски, во-первых, в рассматриваемой средневековой книге могут быть статистической погрешностью (упоминаются один раз), а во-вторых о них и в античных-то источниках, кроме как у Тита Ливия, мало что написано, то войны с пунийцами — совсем другое дело. Победы в Пунических войнах — одно из главных национальных достижений древних римлян. Говорили о таковых много и охотно. И вот спустя 1200 лет средневековый писатель опять пишет о пришельцах из Африки, пунийцах, которых, казалось бы, извели под корень, сравняв с землей их город и даже посыпав солью почву. Вот ведь какие живучие! И пишет Лиутпранд об этих беспредельщиках вновь как о самых злостных врагах Рима, ущерб от разбоев которых превышает чуть ли не разорения от набегов венгров и сарацин вместе взятых. Причем Лиутпранд называет их именно пунийцами, и никаких ссылок на то, что с ними Рим когда-то уже успешно разделался не делает!
Правда, противоборство с африканскими разбойниками на этот раз закончилось как-то даже мило: один обиженный своими перебежчик собрал отряд из 60 римлян. Они навяляли пунийцам разок на большой дороге, когда те возвращались с награбленным, после чего, воодушевленные героическим примером жители южной Италии свергли иго африканцев силами местной самообороны. Никаких тебе Фабиев Кунктаторов и Сципионов Африканских…
Закончу этот материал небольшим фактом, который давно хотел куда-нибудь «приткнуть». У греческого историка Полибия (II в. до н. э.) в том месте, где он описывает народ венетов (будущих «средневековых» венецианцев) и их склонность к морскому образу жизни, есть такая реплика:
Писатели трагедий упоминают часто об этом народе и рассказывают о нем много чудес.
Я знаю ровно одну такую трагедию, и это… «Венецианский купец» Шекспира. Полибий — современник Шекспира, да еще и младший! Разве это не прекрасно?
Материал составлен из двух взаимосвязанных публикаций: