Фразу «крымский хан на Изюмском шляхе безобразничает» из кинокомедии «Иван Васильевич меняет профессию» знают, наверно, все. Но что это за шлях такой? К сожалению, история этого географического объекта совсем не располагает к веселью. По этому и нескольким другим шляхам (дорогам) — Ногайскому, Калмиусскому, Изюмскому и Муравскому — татары веками совершали грабительские набеги на Русь, уводя на рабовладельческие рынки многотысячный «полон» и увозя другую добычу. Шляхи эти вели из диких степей почти к самой Москве и были «кровавым подбрюшьем» страны. Обезопасить их окончательно удалось лишь в XVIII в.

Но помимо шляхов, ведущих с юга на север, были и проложенные в поперечном направлении. Одним из них был был тракт, ведущий через силезский город Бреславль, он же по-немецки Бреслав или по-польски Вроцлав. Силезия как историческая область в разное время и разными своими частями принадлежала Чехии, Польше, Пруссии, Австрии, Германии. В ранние же времена, судя по названию, она была населена славянами. Казалось бы, трудно предположить, что эта далекая земля каким-либо непосредственным образом связана с нашей историей. Но интерес к Силезии и ее важнейшему городу Вроцлаву можно существенно усилить, взглянув на карту:

Казалось бы, таких карт можно сфабриковать сколько угодно. Но дело в том, что этот город фигурирует в паре значимых эпизодов отечественной истории.

Рассмотрим процесс размежевания между Россией и Речью Посполитой (упрощенно говоря, Польшей), произошедший после Смоленской войны 1632–1634 гг. Факты приводятся по книге В. Н. Козлякова «Михаил Федорович», посвященной первому царю из династии Романовых.

Начать следует с того, что четкой границы между двумя странами в то время не было. Была чересполосица. «Литовские люди» жили на землях, которые русские считали своими, и наоборот. Это, в общем-то, устраивало всех, кроме московского правительства. Попытки установить государственную границу близ Смоленска поляки сколько могли саботировали, как и само признание Романовых суверенными государями, но, после многочисленных проволочек, межевание, всё-таки, состоялось:

…к 10 октября… 1637 года с помощью старожильцев граница была установлена между Брянском и Комарицкой волостью, с одной стороны, и Рославлем, Кричевом, Стародубом, Почепом и Трубчевском — с другой.

Кстати, Комарицкая волость, видимо, та самая, о которой поется в знаменитой плясовой песне, популяризированной М. И. Глинкой:

Уж ты сукин сын камаринский мужик,
Ты не хочешь моей барыне служить.
Моя барыня богатая,
Кривоногая, горбатая.

Обращает на себя внимание и то, что известные российские знатные роды — Стародубские (от которых произошли и Ромадановские), Трубецкие — происходят с земель, признанных на тот момент польскими.

После 1637 г. споры о землях отнюдь не закончились. Например, на Путивльской земле, которую московский царь считал своей, было много литовских городов, сел, слобод. А ведь это тот самый Путивль, на крепостных стенах которого Ярославна рыдала по герою русского национального эпоса «Слово о полку Игореве»…

Итак, лучшие государственные умы, в том числе И. Б. Черкасский, Д. М. Пожарский не могли сообразить, как размежеваться с поляками, не развязав новую войну. Поступали даже предложения «взять, блин, всё, да и поделить», т.е. нарезать по живому, не взирая на то, где литовские люди живут, где русские.

Перелом наступил лишь в год смерти царя Михаила Федоровича, в 1644 г.:

По… пункту о межевании послы согласились отставить уже достигнутые договоренности и провести новую границу «меж царского величества Брянского уезда Комаритцкия волости и города Путивля, и меж королевского величества коруны полские городов Новагородка Северского, Чернигова и Черкас».

Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что намеченная тогда граница довольно точно совпадает с нынешней российско-украинской. Это наводит на интересные мысли: через полтора века после описываемого размежевания Речь Посполитая перестала существовать, т.е. была поделена между сильными соседями; восточная часть ее вошла в состав Российской империи, которой на смену пришел СССР, где границы тоже были очень условными; и вот в 1991 г. союзные республики решили мирно «развестись»? Где проложить государственную границу между Украиной и Российской, на этот раз, Федерацией? Ну конечно же по с грехом пополам прочерченной линии 1644 года!

Впрочем, я отвлекся. Намеревался же порассуждать о роли города Вроцлава в российской истории. Так вот, вспомнить о нем применительно к межеванию 1644 г. побудила вот какая фраза из вышеназванной монографии В. Н. Козлякова:

В ноябре 1644 года в Москву для подтверждения достигнутых договоренностей приехало ответное великое посольство Речи Посполитой во главе с брацлавским каштеляном Гаврилой Стемпковским.

Здесь современный автор использует сообщение из «Истории России» С. М. Соловьева, только чуть снижает эмоциональный накал, потому что у мэтра сказано более пафосно:

В ноябре 1644 года приехал обещанный великий посол королевский Гаврила Стемпковский, каштелян брацлавский, с товарищами.

Вот ведь как: обещанный, великий, королевский, долгожданный, можно сказать. Только он и может своим политическим весом прекратить территориальные и прочие раздоры между двумя величайшими государями Восточной Европы. В той же главе у Соловьева этот польский посол Гаврила Стемпковский уговаривает датского принца Вольдемара перейти в православие, чтобы жениться на дочке царя. Видно, авторитетная это должность — брацлавский каштелян. Давайте разузнаем поподробнее.

Как ни удивительно, поисковые системы Интернета не выдают упоминаний о Гавриле Стемпковском. Единственный документ, где они содержатся — всё тот же многотомник С. М. Соловьева. Может быть больше ясности внесет обращение к понятию «каштелян»? Википедия так описывает иерархию этих польских вельмож — наместников короля в городах (изначально каштелян — комендант крепости):

Самым старшим был каштелян краковский (выше всех воевод). За ним следовали каштеляны виленский и трокский, равные воеводам. Далее следовали кресловые кастеляны, заседавшие на стульях (по-польски krzesło), — познанский, сандомерский, калишский, войницкий, жемайтский, киевский, иновроцлавский, львовский, волынский и другие. Менее почитаемы были каштеляны радомский, хелмский, варшавский и другие, заседавшие на так называемом сером конце на лавках у стен.

Упс… А где же могущественный каштелян брацлавский? Угодил в категорию «и другие»? Ну, ничего страшного, может их было так много, что всех не упомнишь, но, по крайней мере, не был ли город, которым он заведовал, столь важным для государства, что такого управляющего и в послы не стыдно назначить? Опять промах. Брацлав — маленький украинский городок, который можно увидеть на карте только при сильном увеличении. К тому же находится он гораздо южнее территории, на которой происходило интересующее нас межевание. Кроме того, там в ту пору было очень беспокойно. Постоянные набеги татар, сжигавших город до тла, восстания крестьян (например знаменитое освободительное движение Северина Наливайко). Думаю, именно о таких местах писал Н. В. Гоголь в «Тарасе Бульбе». Польская власть там держалась, судя по всему, лишь номинально. Зато своей эту землю считали украинские казаки. В общем, на месте польского короля я бы поостерегся назначать послом в не до конца понятную еще Московию выходца из таких бунташных мест.

Удивительно и то, что о Гавриле Стемпковском ничего не сказано в Википедии, хотя, казалось бы, личностью он был влиятельной. Зато упоминаются его однофамильцы. Ближайший — Стемпковский, Юзеф Габриэль, каштелян киевский, деятельность которого пришлась на XVIII в. Обращает на себя внимание его второе имя — Габриэль, явно указывающее на родство с вышеназванным Гаврилой. Родившийся в 1710 году Юзев годится тому в правнуки.

Попробуем еще что-нибудь узнать о Стемпковских, а заодно и о каштелянах вообще.

Отцом вышеозначенного Юзефа был Якуб Стемпковский, тоже каштелян, только на этот раз жарновский, то есть комендант города Жарнова. Этот и некоторые другие центры самых важных польских каштелянств я нанес на карту:

На ней в самом низу сиротливо ютится Брацлав. Он даже не подписан, потому что сейчас это поселок городского типа. Думаю, не более значимым он был и в середине XVII в., когда представлял собой, скорее всего, одно из еврейских местечек, возникавших на местах разоренных крымцами городов. Через этот населенный пункт не проходят важные торговые пути — ни сухопутные, ни водные. Разве что, контрабандные. Не думаю, что тамошних жителей хоть как-то беспокоили московитские дела. Очень странно, что польский король избрал местного каштеляна в качестве посла для размежевания с опасным восточным соседом. Добро бы хоть киевского. Киев — город большой, богатый, политически важный. Может, нам что-то не договаривают и в 1644 г. Киева еще не существовало, или он лежал в руинах, или не контролировался польской властью? Оставим этот вопрос официальным историкам.

В общем, в авторитетнось брацлавского каштеляна что-то не верится, а вот если предположить, что у Соловьева имелся в виду не Брацлавский, а Бреславский, Вроцлавский кастелян, тогда всё очень даже логично. Вроцлав находится на оживленных торговых путях — сухопутных и водных (река Одер). Туда вполне могли вывозиться товары из Московии, да и название этого города может произноситься очень близко к слову Брацлав. По немецки — Бреслав, по-латыни и вовсе почти как Братислава. Вот только… каштелянов там, по данным официальной истории, никаких не было. Точнее говоря, каштелянов, подчиняющихся королю Речи Посполитой. Силезия, как уже сказано, хоть и была когда-то польской землей, но со временем перешла к Австрии и к XVII в. сильно “онемечилась”.

Так ли важно, приехал на переговоры с русским двором из Речи Посполитой Брацлавский или Бреславский каштелян? Да, в предыдущем тексте домыслов и натяжек действительно немало. Зато в сообщении, вычитанном в книге С. Г. Нелиповича «Союз двухглавых орлов» всё изложено предельно ясно:

…переговоры 1713–1714 гг.: окончились безрезультатно, а Петр, желая установить монополию балтийской торговли, запретил русским купцам транзит в Силезию и обострил отношения c Веной…

В Австрии было много противников России: здесь не забыли и закрытие Бреславского тракта, и грубость послов Урбиха и Матвеева…

Петр отверг проект коммерческого соглашения, важного для стесненного в финансах кайзера Карла, и отказался восстановить торговый путь через Силезию («Бреславский тракт»).

Так и просится сюда еще одна цитата из гайдаевской комедии, где Антон Семёныч Шпак возмущается темпераментом Грозного царя, которого принимает за управдома Буншу: «Вы гляньте, гляньте на нашего активиста! Это же вооруженный бандит!» Пётр Первый, которого нам с детства представляют как ревностного радетеля за евроинтеграцию, берет да и захлопывает с размаху старинное окно в Европу — сухопутный тракт, по которому издревле торговали с Западом. Ему, видите ли нужно не окно в Европу вообще, а окно в том месте, где он укажет. При этом указал он на непроходимые болота Невы. Старый, отлаженный путь его, почему-то, не устраивал.

Впрочем, причину понять не сложно: на Смоленской (Бреславской) дороге посредников много, делиться надо. Сначала в Польше, потом в Силезии, да мало ли где еще. То ли дело торговля через Балтику: угробил единоразово толпу рабов на строительстве каналов и причалов — и торгуй себе беспошлинно «по гамбургскому счету». Вполне нормальная по тем временам коммерческая затея. Не надо только выдавать ее за попытку «модернизации» и внедрение достижений «европейского прогресса». Реформы Петра — один из многочисленных примеров того, как с Европы взяли самый дурной пример: заморили сотни тысяч бесправных соотечественников ради счастья… даже не будущих поколений, а самых что ни на есть современных, тогдашних «элит». Непоправимый урон, который невозможно оправдать никакими благими намерениями. Тем более шкурным интересом, каковым на поверку оказывается «окно в Европу» через Маркизову лужу с сомнительной, кстати, экономической эффективностью.

Удивительные взаимоотношения романовской России с европейскими державами на этом не заканчиваются:

Участники Венского союза 1719 г. составили проект «северного мира», опубликованный 6 (17) февраля во многих европейских газетах: Штеттин отходил Пруссии, Петербург, Нарва и о. Котлин — России; за помощь в принуждении Петра I к миру со шведами Речи Посполитой были обещаны Киев и Смоленск.

Во как. И Смоленск. У европейцев, оказывается, спустя без малого 100 лет с момента заключения Поляновского мирного договора, еще не было полной уверенности в том, что Смоленск принадлежит России. Не удивлюсь, что это и по-прежнему так. Киев, кстати, формально тоже не был тогда общепризнанной российской территорией. Его «подарили» Романовым украинские казаки. Формально правобережье Днепра находилось под польской юрисдикцией. Это признавала и Россия, если судить по недавно упоминавшейся в этом блоге схеме засечных укреплений 1706 года.

«Прорубание окна в Европу» дало противоположный эффект. Его итогом стала как раз международная изоляция страны:

Новое положение России на севере Европы не могло долго поддерживаться только штыками и галерами. Против русского присутствия на Балтике выступали Англия, Голландия, Франция и Дания. Не была довольна результатом переговоров в Ништадте и Речь Посполитая: она так и не получила обещанных Петром I накануне войны Риги и Лифляндии. Сильны были реваншистские настроения в Швеции, где хорошо видели, что Россия осталась в изоляции. Противоречий в Европе в то время у России не было только с Австрией.

Но и Австрии, своему единственному союзнику, Пётр норовил продемонстрировать «кузькину мать». Даже в последние месяцы своей жизни он свое мнение насчет торговли через Бреславский шлях (простите, тракт) не изменил: она оставалась под запретом. Кстати, со шведами, своим вчерашним врагами, император вскоре после окончания Северной войны заключил очень даже выгодный союз:

Стороны гарантировали владения друг друга, формировали для защиты от агрессии со стороны какой-либо европейской державы вспомогательный корпус (12000 солдат, 4000 драгун и 9 линейных кораблей со стороны России и 8000 пехоты, 2000 кавалерии, 6 линейных кораблей и 2 фрегата со стороны Швеции). Кроме того, были гарантированы неизменность польской конституции, привилегии шведских купцов в России, восстановление суверенитета герцога Голштинского в Шлезвиге.

Удивительно ли, что выраженное Лейбницем мнение европейцев о «московите» как неблагодарном, вероломном, но недалеком монстре лишь укреплялось?

Публикация в Telegraph