В университете я учился на вечернем отделении. Сейчас такое, вроде бы, уже не практикуется, а в СССР очень даже приветствовалось, когда трудящиеся по окончании рабочего дня шли в вузы получать высшее образование. Понятное дело, что намаявшись за день на работе, люди не так хорошо усваивают знания, как обычные студенты, учащиеся с утра, на свежую голову, но чего не вынесет молодой организм, особенно если тяга к знаниям действительно сильна.
Преподаватели, нужно отдать им должное, делились знаниями с нашими вечерними группами достаточно добросовестно. В их глазах читалось даже что-то вроде жалости к бедолагам, решившим грызть гранит науки в то время, когда нормальные люди садятся в мягкие кресла перед телевизорами. Но природу не обманешь. Они тоже приходили к нам уставшими. Может, по доброй воле они и не стали бы читать лекции и проводить семинары по вечерам, но платили им, как водится, за часы, а времена были уже полурыночные, так что желающих просветить мыслящий пролетариат всегда находилось достаточно.
А вот «англичанка» пролетариат, на манер булгаковского Филипп Филлипыча, явно недолюбливала, причем не считала нужным это слишком уж сильно скрывать. Она как раз незадолго до начала нашего поступления в университет побывала на стажировке в Великобритании, и возвращение в «страну гопников», каковыми она нас по большей части считала, явно было для нее стрессом.
– Как сказать по английски «Я иду в магазин»? — тестировала она наши школьные знания на одном из первых занятий.
– I go to magazin, — выдавливал из себя какой нибудь бедолага, причем
не только неподходящая форма глагола и отсутствие артикля, но и
вологодское произношение выдавали в нем дремучего мужлана.
– To a magazine?! To a magazine?! — кипятилась англичанка (точно
воспроизвести бедолагину фразу, выбросив артикль, у нее язык не
поворачивался). — Это что же, идете это вы по улицам Лондона, а там
повсюду журналы разбросаны?! Не magazine, а хотя бы shop, причем это
далеко не единственное слово, которым можно обозначить предприятие
розничной торговли! («Болван!», — с удовольствием добавила бы она, но
вузовским этикетом это было запрещено, а этикет она чтила,
как Остап Бендер уголовный кодекс).
Дальше начиналась магия. Раздражительный характер не мешал нашей преподавательнице быть отличным знатоком живого английского языка, и после гневной тирады она действительно выдавала на гора несколько актуальных с точки зрения современного разговорного британского диалекта вариантов перевода предложения «Я иду в магазин».
Во время одного из таких яростных наставлений мы узнали, что и для
обозначения заведений общепита в английском языке существует более двух
общеизвестных слов (cafe и restaurant). Среди них на меня наибольшее
впечатление произвело слово canteen.
– Canteen — объясняла она, это что-то очень дешевое, «забегаловка».
Вот, например, в русском переводе «Бравого солдата Швейка» можно
прочитать, что заглавный герой любил сидеть в трактире «У чаши», тогда
как в английском языке для обозначения этого заведения уместнее было бы
использовать более точное слово — canteen.
Подытоживая этот небольшой биографический экскурс скажу,
во-первых, что благодарен этой преподавательнице. Многие наши тогдашние университетские преподаватели были
«добрыми», т. е. отбубнив свои лекции и отскучав на семинарах, ничего не
требовали на сессиях, проставляя нам, «убогим», незаслуженные тройки и
четверки и растворяясь после окончания вуза в памяти почти бесследно.
Татьяна же Васильевна (не сразу, но вспомнил все-таки ее имя и отчество,
а ведь прошло более 30 лет) вбивала в наши уставшие головы
навыки, которые пригождаются и по сей день. Во-вторых, это искреннее
уважение не мешает мне заявить: слово canteen она переводила
неправильно.
Вышеупомянутое английское слово врезалось в мою память настолько, что я
умудрился расслышать его в песне Элтона Джона Levon, которая в то время
находилась в топе моего плей-листа:
Spend his day in a canteen…
слышалось мне, тогда как на самом деле там поется
Levon, Levon likes his money
He makes a lot they say
Spend his days counting
In a garage by the motorway
Даже контекст и не совпадающее ударение не пошатнули мою уверенность в том, что персонаж из этой песни, подобно бравому солдату Швейку, проводит свое время в «забегаловке».
На самом же деле слово canteen обозначает не кафе, не трактир и не
ресторан, а школьную или заводскую столовую, т. е. место где особо не
посидишь, наслаждаясь вкусной едой и/или приятной беседой. Выражаясь на
советском языке, это даже не «забегаловка», а «столовка»: быстренько
поел и выметайся дальше работать. Можешь, конечно, и посидеть подольше,
но вряд ли в этом будет какая-то романтика, да еще и поглядывать косо
начнут. Не для того она.
Впрочем, есть еще одно значение слова canteen — солдатская лавка, где
служивые могут купить себе за деньги дополнительное питание, но именно
купить и уйти, а не засиживаться там. В крайнем случае это кафетерий («чайная», «чипок»),
куда заходят перекусить, но, опять-таки, не посидеть. Там и сидячих
мест-то зачастую нет, есть стоячие, за высокими столиками. Они как бы
намекают, что покушать нужно быстро, без излишних сантиментов и, сделав
свое дело, уступить место другим.
Википедия трактует понятие canteen именно как столовую, «предприятие
общественного питания. Общедоступные столовые обслуживают всех желающих
во время работы заведения. Все блюда в столовых готовят заранее, а не
по индивидуальному заказу как в ресторане. Распространённой формой
обслуживания посетителей является самообслуживание».
Во французском языке есть такой же термин, только пишется немного
по-другому — cantine. Вот несколько примеров, показывающих, что и там
это слово обозначает казенную столовую при учреждении, а не место
проведения досуга:
Tiens, j’ai volé ça à la cantine. Вот, я стащила из столовой.
Je pense que tu as du l’oublier à la cantine. Я думаю, ты оставила это в кафетерии.
Le personnel de la cantine n’a ni matraque, ni d’uniforme. Парням в кафетерии не дают дубинки или клёвую форму.
Tu manges toujours à la cantine…Ты всегда покупаешь еду в школьном буфете.
Les repas de cantine, le tabac bon marché…Завтраки в столовой, дешевое курево.
Известно слово кантина и в русском языке, но сейчас оно почти вышло из употребления, используется, разве что, в зарубежной диаспоре со значениями:
- бар, погребок, подвальчик, кабачок, таверна (в Италии, испаноязычных странах и США). «Обедали мы или у себя в отеле, или в дешевых кантинах, ужинали тоже на рысях, где же тут было наряжаться!» А. И. Пантелеев, «Экспериментальный театр»;
- столовая или лавка в учреждении (в некоторых странах, часто военная). «Мартын меж тем приподнял металлический купол с горячих гренков и пирожков (которые слуга принес из колледжской кантины) проверил, то ли доставили, и придвинул блюдо поближе к пылающему камину». В. В. Набоков, «Подвиг», 1932 г. «При входе в лагерь, небольшое 2-х этажное каменное здание — «кантина», где продавались табак, папиросы и очень скверное пиво». А. А. Успенский, «В плену», 1933 г.
В общем, не забалуешь. Что касается Швейка, то заведение «У чаши», где он любил посиживать, лучше назвать не кантиной, а, все-таки, трактиром, или, как в английском варианте перевода, пабом. Из кантины, загляни он туда в неурочный час или засидись дольше положенного, его бы попросили на выход, чтобы место не занимал.
У казенной кантины есть частный аналог — таверна. Назначение то же — быстро покормить работников, но содержит ее не государственное учреждение, а частный подрядчик. Вот пример из повести К.М. Станюковича «Вокруг света на «Коршуне»:
Обедали в этот день наши моряки в очень скромной таверне, чтобы иметь понятие о том, как кормят в Лондоне недостаточных людей.
В таверне, куда вошли русские, сидели преимущественно рабочие за большим столом, накрытым довольно чистой скатертью. К столу у каждого прибора были прикреплены на цепочках ложка, вилка и ножик. Посредине стола положены были маленькие рельсы, по которым двигалось огромное блюдо ростбифа, составляющее все меню этого обеда, стоящего шиллинг. Ростбиф и к нему обычный разварной картофель и зелень были безукоризненны и так же хороши, как и в первоклассном ресторане. Есть его можно было сколько угодно. Прислуживали одна горничная и сам хозяин, то и дело нарезывавший куски гигантского ростбифа, который все обедающие запивали кружками эля.
Как только из-за стола уходил кто-нибудь из обедающих, горничная немедленно снимала с цепочки ложку, ножик и вилку, уносила их и приносила назад чисто вымытыми и вычищенными.
То есть таверны тоже не для посиделок, а для, так сказать, физиологических нужд.
Главное, что роднит кантины и таверны — они являются признаками коллективных производств, создаются при мануфактурах, плантациях, транспортных узлах. Их не встретишь на хуторах, в небольших сельских поселениях, где люди предпочитают питаться по-домашнему, в кругу семьи. Нет их и в местах, где гуляет «приличная публика», стремящаяся не столько подкрепиться, сколько не торопясь получить гастрономическое удовольствие в кругу интересных собеседников. Для этого предназначены рестораны и кафе.
Слово кантина вспомнилось мне во время чтения «Истории Государства российского» Н. М. Карамзина. Там неоднократно встречается слово «гонтина» в значении крытое помещение:
…города Славянские были не что иное, как собрание хижин, окруженных забором или земляным валом. Там возвышались храмы идолов, не такие великолепные здания, какими гордились Египет, Греция и Рим, но большие деревянные кровы. Венеды называли их Гонтинами, от слова гонт, доныне означающего на русском языке особенный род тесниц, употребляемых для кровли домов.
Казалось бы, слова не совсем одинаковые, да и назначение у гонтин и кантин разное, но в другом месте читаем:
Штетинцы отдавали в храм десятую часть воинской своей добычи и всякое оружие побежденных неприятелей. В его святилище хранились серебряные и золотые чаши (из коих приторжественных случаях люди знатнейшие пили и ели), также рога буйволовы, оправленные золотом: они служили и стаканами и трубами. Ножи и прочие драгоценности, там собранные, удивляли своим художеством и богатством. В трех иных гонтинах, или храмах, не столь украшенных и менее священных, представлялись глазам одни лавки, сделанные амфитеатром, и столы для народных сходбищ: ибо Славяне в некоторые часы и дни веселились, пили и важными делами отечества занимались в сих гонтинах.
(Мимоходом отметим сходство ситуации, когда рядом с храмом, а то и внутри него, располагались торговые лавки, с известным евангельским сюжетом).
То есть, все-таки, некоторое сходство есть: и там, и там ели и пили, но если в кантинах чаще всего по казенной надобности, то в гонтинах собирались и на дружеские пиры, где можно не только подкрепиться, но и обменяться мнениями, новостями, затеять что-нибудь совместное.
Сообщение Карамзина о славянских собраниях в гонтинах относится к доваряжским временам, когда жили они, якобы, руководствуясь «заветами предков». Это противоречит другому утверждению историка, где он сообщает, что славяне любили простор, старались селиться подальше друг от друга. Кто же тогда поддерживал порядок в этих гонтинах, если селяне собирались там лишь время от времени с интервалом, допустим, в несколько недель? К тому же регулярно устраивать пиры могут лишь племена, имеющие устойчивые общественные запасы продовольствия. Трудно представить, что хуторяне, жившие на расстоянии многих километров друг от друга, могли организовывать совместные трапезы. Гораздо проще ездить друг к другу в гости.
Моя теория, согласно которой славяне расселялись не с востока на запад, а с запада на восток (как колонисты и беглецы из Римской империи), логично отвечает на вопрос о том, как совместить разрозненность поселений и совместные пиры в общественных помещениях.
Во-первых, обратим внимание на тот факт, что слова кантина и готнина образуют некий географический вектор. Первое распространено до сих пор в самом средостении цивилизации (Италия, Испания, Франция, Англия), второе, если верить Карамзину, было в ходу в раннеславянские времена на тогдашних окраинах Европы (Днепр, Дунай, Балтика). Страны Запада стали цивилизованными, конечно же, в более ранние времена, и рассматриваемое слово появилось там раньше. Не потому, что люди там более одаренные. Просто климат лучше. Научившись выращивать стабильный урожай, тамошние общества способны вынести многократные «перезагрузки» (войны, эпидемии, смуты), тогда как в более северных краях достаточно пары неурожайных лет, чтобы большие пространства обезлюдели. Рассредотачиваясь от центра зарождения цивилизации к краям, европейцы несли с собой и понятийный аппарат, в том числе представление о выгодности совместной кормежки работников.
На неосвоенных просторах восточной части континента оказывались прежде других беглые рабы, преступники, авантюристы, артельщики, которые в поисках всё новых ресурсов (древесины, полезных ископаемых, мягкой рухляди, свободных земель) уходили так далеко, что теряли постоянную связь с прежней родиной. Обосновываясь на новых землях, такие люди внедряли там технологии, принесенные из цивилизованных стран, и худо-бедно кооперировались, создавая слабые и примитивные по сравнению с западноевропейскими центры власти. Видимо, с самого начала они начинали поддерживать и торговые связи с исходной (в прямом смысле слова) родиной, поскольку не могли обходиться без привычных предметов цивилизованного быта (железных инструментов, тканей, денег и т.п.)
Через некоторое время эти первые, добровольные «дикие» переселенцы обживали новь до состояния, в котором она начинала представлять экономический интерес и для «феодальных хищников». Во вновь осваиваемые края направляются уже не разрозненные авантюристы, а целенаправленно организованные властями западноевропейских стран колонии. Наиболее известный пример — Кёльн, название которого буквально переводится как «колония». В России есть как минимум два населенных пункта с созвучными названиями — Коломна под Москвой и питерская Коломна. Недавно я узнал, что даже испанская Сарагоса возникла как город Цезаря Августа, т.е. основанный по велению римского императора.
Никколо Макиавелли писал в связи с этим в начале XVI в.:
…Отличное средство ⟨закрепиться на новых землях⟩ — учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государством завоевателя. Кроме этой есть лишь одна возможность — разместить в стране значительное количество кавалерии и пехоты. Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и жилища отходят новым поселенцам, то есть горстку людей, которые, обеднев и рассеявшись по стране, никак не смогут повредить государю; все же прочие останутся в стороне и поэтому скоро успокоятся, да, кроме того, побоятся, оказав непослушание, разделить участь разоренных соседей. Так что колонии дешево обходятся государю, верно ему служат и разоряют лишь немногих жителей, которые, оказавшись в бедности и рассеянии, не смогут повредить государю… Если же вместо колоний поставить в стране войско, то содержание его обойдется гораздо дороже и поглотит все доходы от нового государства, вследствие чего приобретение обернется убытком.
Обратим внимание, что колонисты здесь вытесняют первых, неорганизованных поселенцев, которые и проделали самую трудную работу — расчистили пустоши, проложили дороги и т. п. Макиавелли эта несправедливость не слишком смущает, хотя и молчанием он ее не обходит.
Вышеописанный процесс — вытеснение разрозненных поселенцев коллективными колониями, а уже их — полноценным феодальным землевладением — хорошо описан в дореволюционном рассказе «Полевой суд» С. Г. Петрова (Скитальца):
Более чем сто тридцать лет прошло с тех пор, как весь этот чудный приволжский край — эти реки, земли, леса и горы — стал родовым графским достоянием; в неприкосновенном виде переходит это маленькое царство из рода в род старой графской фамилии, представители которой никогда не живут здесь. Но Селитьба древнее старого графского рода: в маленькой старой церковке до сих пор хранятся старые летописи, в которых рассказана странная история села.
Еще при царе Иване Васильевиче Грозном пришли сюда вольные люди, новгородские ушкуйники, пришли с пищалями и бердышами, прогнали отсюда какое-то басурманское племя и “окопались около кургана”.
Жили они в постоянной борьбе с кочевыми племенами, но утвердились и стали границей царства Московского, стали постоянной угрозой для врагов его.
Подвиги воинственной Селитьбы оценил царь Алексей Михайлович: всю прилегающую к Селитьбе долину даровал он им, и дарственная царская грамота из поколения в поколение сохранялась старейшими людьми Селитьбы.
И долго жили они среди непроходимых дебрей, скрытые от чужой жизни горами и лесами, и долго никто не знал о них. Век проходил за веком, а дети леса жили без перемен, все так же, как и прежде, и знали только свою землю, лес и горы. Потом отыскало их крепостное право, покорило и ввело в колею. А при Екатерине они были подарены вместе с землей, с телом и душой в “майоратное” вечное владение “великолепному” графу и всему его потомству. “Царская грамота” стала ненужной, ее забыли, потеряли. Осталась только глухая, неистребимая, незабываемая легенда о ней. И старики рассказывали внукам сказку “о царской грамоте”.
Потом пало крепостное право.
Мужики пошли на малый надел и оказались без клочка земли, окруженные владениями графа. Она, эта “воля”, как будто прошла мимо Селитьбы, не коснувшись ее.
И превратились они в рабочие руки графских имений, обрабатывая барскую землю после воли так же, как и до воли.
В свете этой концепции по-другому выглядит и сообщение об основании Москвы. Факт известный, но непримечательный становится основополагающим: Юрий Долгорукий не основал там город, а отобрал земли у боярина Кучки, за что расплачиваться жизнью пришлось его сыну, Андрею Боголюбскому:
Владимиро-суздальский князь Юрий Долгорукий будто бы проездом остановился в Кучковой местности, а Кучко приказал убить за какую-то грубость (в других версиях — за попытку отравления), завладел сёлами убитого боярина и заложил на берегу реки Москвы город, который на первых порах назывался Кучковым, а затем — Москвой.
Этим убийством составители повестей объясняли кровную месть Кучковичей против Юрьева сына. Согласно тем же сказаниям, детей Кучко великий князь взял с собой в Суздаль или Владимир, и на дочери Кучко, Улите, женил своего сына Андрея. В 1155 году, когда Юрий утвердился в Киеве, Андрей тайно от него уехал в Суздальскую землю; как замечено в одной из летописей, на это его “лестию подъяша Кучковичи”. Один из братьев, замешанный в каком-то злодеянии, был казнён по приказу Андрея; другой брат, Яким, возненавидел за это князя и участвовал в его убийстве.
Боярин Кучка никак не был связан с большой Европейской политикой. Видимо, он или его предки, а также подданные земледельцы пришли на Москву-реку с запада раньше и не считали нужным поддерживать устойчивую связь с прежней родиной. Простор был для них важнее цивилизованной жизни, чреватой интригами и междоусобицами. А вот Юрий Долгорукий и особенно Андрей Боголюбский, который, вроде как, даже состоял в переписке или даже личном знакомстве с самим Фридрихом Барбароссой, имели за спиной имперскую поддержку.
Обращает на себя внимание и странное прозвище боярина — Кучка, слово явно неуместное для именования знатного человека. Происхождение этой клички объясняют с помощью каких-то лингвистических натяжек, тогда как разгадка может скрываться в простом пренебрежении, которое испытывали составители официальной европейской истории к безвестным первопоселенцам. Кучка в данном контексте — и есть кучка чего-то неприятного. Мол, жила тут какая-то шваль, которую вышвырнули, и жалеть ее нечего.
Интересно в связи с этим и то, что в XVII в. была на Руси такая должность: «начальный человек из жильцов». От нее и произошли, видимо, бытующее поныне слово «начальник» и устойчивое выражение «Кто здесь начальник?» Этот вопрос могли задавать новые, коллективные, командированные западными государствами колонисты старым, разрозненным, у которых тоже были, хоть и слабовыраженные, органы самоуправления. Начальник — тот, кто здесь поселился первым, положил начало. Остальные подтянулись позже, но человека, обосновавшегося на еще неосвоенном месте и сделавшего его пригодным для жизни людей, уважали. Термин «жильцы», часто встречающийся в юридических документах эпохи первых Романовых, видимо, и есть обозначение людей, пришедших в дикие края самостоятельно, а не как часть отряда колонистов.
Но при чем же здесь вышеупомянутые кантины/гонтины? При том, что регулярные трапезы в общем помещении характерны не для разрозненных первопоселенцев, стремящихся как раз пореже встречаться друг с другом, а для коллективных, для изначально организованных колонистов. Последние могут быть даже не свободными людьми, а, например, каторжниками или солдатами. И те, и другие питаются за общими длинными столами и там же, в кантинах-столовых, во время, как говорят в армии, «приемов пищи», у них есть одна из немногих за день возможностей перекинуться парой слов. Здесь уместно напомнить, что в России места заключения до сих пор называют колониями. Если же переселенцы-колонисты были свободной артелью, подрядившейся, например, сплавлять вниз по течению древесину (поселения таких дровосеков как раз и назывались, судя по всему, деревнями), то они и вовсе могли по окончании обедов или ужинов на более-менее длительное время задерживаться за столами, чтобы что-то обсудить или просто побалагурить в свое удовольствие.
Карамзин пишет, что трапезы — это вторичная функция древнеславянских гонтин, основная же — хранение святынь, идолов, знамен. Но ведь и производственные столовые, особенно в войсковых частях и тюремных колониях, находятся рядом с управленческими зданиями. Клуб как место сбора для приема духовной пищи, часто оказывался по соседству с местом коллективного приема пищи настоящей во многих советских пионерлагерях, санаториях, домах отдыха, на турбазах и т.п.