Моего дедушку по материнской линии звали Алексей Тимофеевич. Он любил читать Чехова и запомнился мне с темно-зеленым томиком в руках. Со временем я тоже стал заглядывать в наш семейный 12-томник Чехова, а затем и вовсе поставил себе по-детски максималистскую задачу — прочесть это собрание сочинений от начала до конца. Первые 3-4 тома, состоящие из небольших рассказов, я даже с грехом пополам одолел, но вскоре признал, что плохо понимаю эти тексты. Более того, школьное сочинение по рассказам Чехова я написал на тройку. Это был шок. Как же так, ведь «Чехов — мой любимый писатель»? Пришло смутное понимание того, что подражание дедушке — не причина любить Чехова как писателя. Дедушке-то, конечно, было интересно, он родился в 1904 г. и еще застал всех этих урядников, купцов первой гильдии, коллежских асессоров, гимназистов и прочих совершенно чуждых мальчику эпохи развитого социализма персонажей. Он и имя-то, скорее всего, получил в честь своего сверстника — царевича Алексея. Я же понимал в этих рассказах хорошо если процентов пять.

Тем не менее, попыток найти что-нибудь интересное в многотомном собрании сочинений русского классика я не оставлял, и вот однажды долистал до очень необычного произведения — «Остров Сахалин». Это заглавие попалось мне тогда на глаза впервые. В СССР существование его не скрывали, но и не афишировали, отдельно не переиздавали, в отличие от пьес, рассказов и писем Чехова. Оказалось, что это не повесть и не роман, а документальное, даже научное исследование о жизни каторжан, причем не политкаторжан, страдания которых в советские времена было принято всячески превозносить, а самых обыкновенных уголовников. И вот эту-то книгу я прочитал запоем от корки до корки и запомнил из нее гораздо больше, чем из чеховских рассказов, пьес и повестей. «Остров Сахалин» стал для меня одним из тех первых интеллектуальных открытий, которые человек делает самостоятельно, а не впитывает из нравоучений старших родственников или продуктов государственной пропаганды. Я вдруг понял, что все эти сказки о «плохих буржуях, которых прогнали хорошие большевики», которые нам рассказывали на уроках истории в школе — не единственно возможный взгляд на прошлое. Настоящая, живая история там, в документальном исследовании врача Чехова, которое для меня стало первым историческим источником, пробудившим интерес к имперскому прошлому.

Было и еще одно интеллектуальное преображение, связанное с этим писателем, причем не так давно, лет 7 назад. Я тогда прочитал (на самом деле прослушал как аудио) книгу Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова». В ней наш классик выведен живым человеком, со всеми достоинствами и недостатками. Лучше даже сказать, что на недостатках, на тёмных сторонах жизни Антона Павловича британский исследователь сделал особый акцент. Он по крупицам начал собирать «гадости» о Чехове еще в советские времена, когда наш перворазрядный литературный классик выставлялся с официальной точки зрения едва ли не как идеальный образ интеллигентного человека, как икона. Рейфилд не ставил своей целью очернить великого русского писателя, а просто писал в соответствии с западными представлениями об объективности и русской поговоркой: из песни слова не выкинешь. Впрочем, не буду пересказывать эту интересную биографию. В ней для данного эссе интересен лишь один факт, т. е. всё написанное выше — затянувшаяся присказка к нехитрому историческому сопоставлению.

Так вот, возвращаясь из поездки на Сахалин, куда он добирался на перекладных через всю Сибирь с массой неудобств и лишений, А. П. Чехов решил вознаградить себя за многомесячный исследовательский труд поездкой по теплым странам. Деньги на это были, поездку профинансировал богатый издатель А. С. Суворин. Не нужно думать, что наш доктор был таким бессребреником, что устроил всё это еще и за собственный счет. В общем, в Петербург Антон Павлович ехал на довольно комфортных пароходах через Индийский океан и в одном из портов купил себе мангуста, дав ему донельзя интеллигентское имя — Сволочь. Зачем наш гуманист потащил теплолюбивого зверька с собой в северные края — Бог весть, но факт есть факт. Сволочь даже какое-то время прожил в России, задавая копоти чеховским домашним и местным представителям фауны (кошкам, собакам, белкам). Потом мангуст всё-таки сбежал в совершенно непригодный для жизни тропических обитателей смешанный лес, где и окончил свои дни.

Всё это я написал лишь для того, чтобы обратить внимание на русское слово «сволочь». Не мудрствуя лукаво, можно сказать, что так мы называем всяких негодяев, людей подлых, чьи поступки вызывают возмущение, негодование, омерзение. Чехов-то, конечно, назвал своего питомца в ироничном ключе, мол, вот какой проказник. Но вообще-то всерьез назвать кого-то сволочью — значит основательно испортить, если даже не разорвать, отношения.

Теперь посмотрим, что подразумевалось под понятием «сволочь» лет 200 назад. В этом нам поможет цитата из книги «Медведи, казаки и русский мороз», которую по мотивам английских карикатур XIX в. написали Андрей Россомахин, Василий Успенский и Денис Хрусталев.

9 апреля ⟨знаменитый казак, ветеран суворовских войн Александр Григорьевич⟩ Землянухин приехал в Лондон к русскому дипломату с донесением о взятии Гамбурга. Весть о бравых казаках-победителях Наполеона к тому времени уже разнеслась по всей Европе, и потому русский посланец был встречен в Лондоне с восторгом. Толпы народа приветствовали его криками «Ура казаку!» и буквально не давали провода. Землянухина принимали у лорда-мэра, в масонском собрании, а в Гайд-парке он устроил показательное выступление, продемонстрировав казачьи приёмы ведения боя.

Его одаривали парадным оружием, просили пряди волос, а в один день даже сорвались с петель дверь его кареты. Особенно англичан поразила экзотическая внешность русского воина и его оружие — необычайно длинная 10 футовая (около 3 метров) пика, торчащая из окна кареты на всём его пути из Лондона.

На приёме у мэра на вопрос, скольких же французов поразило его оружие, Землянухин дал ответ: «Троих офицеров, а сволочи — несколько четвериков», что было переведено как «Троих офицеров, не считая мелюзги».

Здесь слово «сволочь» употреблено в несколько ином контексте. Если казак Землянухин как патриот хотел выразить презрение к французским захватчикам вообще, то назвал бы сволочами их всех без разбора. Но он называет так только простых солдат, а к офицерам выражает вполне нейтрально-уважительное отношение.

Впору задуматься об этимологии интересующего нас грубого слова. Оно явно однокоренное с глаголом волочить, т. е. перемещать. И не просто перемещать, а перемещать с некоторыми затруднениями. Видимо сволочь в данном контексте это те, кого волокли в армию насильно, в отличие от офицеров, несших службу в силу своего благородного происхождения.

Интересно, что сам казак тоже, казалось бы, простолюдин и должен бы с большей симпатией относиться к попавшим в армию беднякам, но это совсем не так. Казаки всегда были готовы участвовать в войне по призыву своих старшин. Их к этому не нужно было принуждать, таков был социальный контракт: государство признает их статус свободных землевладельцев, но взамен требует военной службы. Отказываешься служить — становишься крепостным. А вот «сволочь» — это крестьяне и горожане, всячески от участия в войне уклонявшиеся. Их приходилось буквально отлавливать и стаскивать в мобилизационные пункты.

Часть солдат поступала из деревень, где рекрутов набирали по жребию, но и они не горели желанием служить с риском для жизни там, где к ним относятся как к скотине, пушечному мясу. Иллюстраций этому в русской истории и литературе можно найти предостаточно. Мне, например, припоминается один из первых рассказов А. С. Грина «Слон и Моська». Много писал о горестях рекрутчины В. М. Гаршин. У Льва Толстого в «Хаджи Мурате» они показаны тоже очень ярко.

Практика насильственной мобилизации была распространена в Европе в XVIII-XIX вв. настолько, что даже М. В. Ломоносов в пору своего студенчества (он учился в Германии) побывал в роли «сволочи», т. е. чуть не загремел в солдаты. Только могучее здоровье помогло ему высвободиться и бежать.

Как видим, отношение профессиональных военных к мобилизованным гражданским издревле было презрительным. Печально, что это продолжается и в эпоху профессиональных, контрактных армий, когда, казалось бы, каждый сам выбирает: высокая зарплата, социальные гарантии, почет, но ненулевая вероятность погибнуть в бою или скромная жизнь, порой вообще без каких-либо государственных гарантий, но подальше от военных действий.

Публикация в Telegraph