В школе на уроках истории и литературы детям так объясняют значение слова «крепостной»: это человек, прикрепленный к земле, принадлежащей другому человеку, (как правило, дворянину) или организации (государству, церкви, купеческому предприятию). Юридически такие правоотношения оформлялись так называемыми купчими крепостями. Вот, например, характерная цитата из «Мертвых душ» Н.В. Гоголя:
«Итак, если нет препятствий, то с богом, можно бы приступить к совершению купчей крепости», сказал Чичиков.
«Как, на мертвые души купчую?»
«А, нет!» сказал Чичиков. «Мы напишем, что они живые, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом».
Т.е. купчая крепость свидетельствовала о передаче крепостных от одного землевладельца другому. Крепостные не были рабами в буквальном смысле слова, поскольку их непременным атрибутом были земельные участки, которые они возделывали. Однако эта их «недвижимость» была в буквальном смысле слова виртуальной. Если старый владелец желал занять свои земли не поселениями земледельцев, а чем-то другим, например, лесопосадками, он мог уступить таких зависимых работников другому при условии, что новый владелец предоставит им соответствующие земельные угодья. Т. е. если раба можно занять всем, чем хозяину заблагорассудится, то крепостные всегда в первую очередь оставались аграриями. Недаром продажа их без земли была запрещена указом от 1804 г.
Показателен в этом смысле рассказ М. Е. Салтыкова-Щедрина «Дикий помещик». Там один дворянин решил очистить свое имение от крепостных крестьян, потому что, на его вкус, слишком уж он них запах шел неприятный. Достигнув своей цели, этот персонаж с удивлением обнаружил, что не стало у него ни хлеба, ни молока, ни мяса, ни холста, ни лошадей, ни телег ни прочих товаров и услуг, которыми раньше его обеспечивали крестьяне. Однако дворянин сей решил идти до конца и, несмотря на возникшие неудобства, принципиально не желал селить у себя крепостных. Со временем помещик так одичал, что превратился в какое-то подобие первобытного человека — оброс волосами, почти разучился говорить, перестал пользоваться благами цивилизации. Родственники и знакомые все-таки принудили его заселить свои земли крепостными, которые очень кстати «отроились» по соседству, и жизнь в поместье снова наладилась.
Вот это «отроились» — очень характерный прием в рассматриваемом сатирическом произведении Салтыкова-Щедрина. Откуда берутся крепостные? А вот так, волшебным образом где-то самозарождаются. Их можно, как расплодившихся пчел, отловить и поселить у себя, если вы располагаете необходимой территорией.
Поскольку, весь жизненный уклад тогдашних крестьян зависел от их земельных участков, возможность передавать таких зависимых работников от одного землевладельца другому делала их в очень сильной степени уязвимыми перед произволом дворян. Но они готовы были терпеть притеснения и даже беззакония землевладельцев, лишь бы их не сгоняли с обжитых мест. Этим многие крепостники и пользовались, доводя формально защищенных законом подданных до скотского состояния.
Загадку загадочного происхождения крепостных «из ниоткуда» мы попробуем разрешить чуть ниже, а пока попробуем ответить на вопрос: как получилось, что земледельческие общины в XVIII в. оказались настолько бесправными? Ведь понятно, что на необжитые земли в первую очередь заселяют свободные колонисты, каковыми эти крестьянские общины изначально и являлись. Они первыми приходили на целину, делили между собой участки, окультуривали их, делали пригодными для жизни дикие края. Откуда же в столь суровых условиях появились феодалы, эти любители комфорта и красивой жизни? Нас учат, что угнетатели тоже со временем как-то сами собой зарождаются в среде изначально равных людей. Кто-то оказался чуть наглее, кто-то чуть шустрее, кому-то земля поплодороднее досталась. Возникает неравенство, сильные понемногу притесняют слабых, подчиняют их и вот пожалуйста, лет через 200–300 свободные общины разделяются на господ и зависимых работников.
Однако историки знают, что крестьянскую общину не так-то легко расслоить. Ее члены настолько сильно были озабочены сохранением равенства, что демонтировать такие отношения пришлось в 1861 г. практически принудительно (это одна из целей реформы Александра II). Русские крестьяне в общинах свои земли каждый год делили между собой заново, чтобы более плодородные участки доставались поочередно разным семьям. Перед властями они несли круговую поруку, т.е. если кто-то из них не мог заплатить налоги, недоимка распределялась на всю общину, а с неуплатившим они потом разбирались самостоятельно. Если кто-то становился богаче других, община находила способ заставить его быть «как все».
Крестьянская община — главный камень преткновения, о который сломали зубы российские социал-демократы XIX в. Еще бы: они же выдвигают проект справедливого устройства общества, основанный на последних достижениях социально-экономических наук, а немытые, необразованные земледельцы такое общество, оказывается, давным-давно построили на практике. Да, оно не лишено перегибов и несправедливостей, но вполне жизнеспособно, в отличие от того, что в конечном итоге получилось у большевиков. Именно за это последние и ненавидели русских крестьян, своих удачливых политических конкурентов. Ленин в «Развитии капитализма в России» прямо-таки кипятком писает в потолок от ненависти к крестьянской общине, этому «тормозу прогресса».
В самом деле, среди людей, поставленных в равные условия, трудно выделиться. У тебя больше денег? Заставят поделиться. Хитришь? Выведут на чистую воду и объявят бойкот. Ты физически сильнее? Соседи найдут на тебя управу, навалившись гурьбой. Любые проявления индивидуализма в общине будут подавлены. Как писал Маяковский,
Плохо человеку, когда он один.
Горе одному, один не воин —
Каждый дюжий ему господин,
И даже слабые, если двое…
Для того, чтобы покорить общину, нужны два условия:
- супероружие, перед которым даже коллективные усилия ее членов ничтожны;
- люди, не испытывающие моральных затруднений, чтобы такое оружие применить.
Супероружие появилось в XV в.: артиллерия и всё прочее, связанное с порохом. С исполнителями сложнее. Как бы ни был подл человек, на массовые убийства (а без них не достичь должной степени запугивания) он, чаще всего, не готов. А ведь нужны не маньяки-одиночки, а дисциплинированные отряды, без сомнений выполняющие сколь угодно жестокие приказы. Таких людей можно только вырастить, причем вырастить в изоляции, и примеров таких «инкубаторских изуверов» история знает немало. Таковы спартанские воины, презирающие земледельцев-илотов как людей, с которыми можно не церемониться. Таковы турецкие янычары. Таковы прусские юнкеры с их культом войны. Таковы, как ни неприятно это признавать, русские дворяне, которым во всевозможных пажеских и кадетских корпусах прививались представления о собственной исключительности по сравнению с «братцем-мужичком». Подобный «человеческий материал» выращивал, видимо, и Наполеон Бонопарт.
С появлением мощных средств массовой информации выяснилось, что армии жестоких исполнителей бесчеловечных приказов можно формировать и из обычных граждан, методично вдалбливая им в головы представления о том, кто «свой», кто «чужой». Речь идет, конечно, о фашизме XX и, что греха таить, XXI вв.
Наиболее ярко процесс формирования абсолютно преданной и готовой на всё ради императора гвардии показан в притче Оруэлла «Скотный двор»:
Наполеон… сказал, что обучение подрастающего поколения гораздо важнее любых дел, которые могут быть сделаны для тех, кто уже вошел в возраст. Он высказал свою точку зрения как раз в то время, когда после уборки урожая Джесси и Блюбелл разрешились от бремени девятью крепкими здоровыми щенятами. Как только они перестали сосать, Наполеон забрал их от матери, сказав, что он лично будет отвечать за их образование. Он поместил их на чердаке, куда можно было попасть только по лестнице из штаб-квартиры свиней и держал их тут в такой изоляции, что скоро все обитатели фермы забыли о существовании щенков.
О щенках обитатели коммуны забыли, но именно на них опирался главный отрицательный персонаж этой антиутопии, когда захватывал власть на Ферме.
Рассмотрим процесс «добычи крепостных» на примере российской истории XVIII в. Начнем, как принято, с Петра I, который свою воинскую карьеру начинал как капитан-бомбардир. Этот хорошо известный факт мало кто анализирует. Между тем бомбардир — это тот, кто бомбардирует города, закидывает их бомбами. Именно бомбами, способными вызвать пожары и взрывы, а не просто ядрами, которые хоть и разрушают стены, но не так ужасны для осажденных. Фугасы с зажженными запалами и пушка украшали Домик Петра, где он жил в первые годы своей деятельности на Балтике. (Некоторые исследователи отмечают подозрительное сходство этого строения с обыкновенной торговой палаткой, которые купцы ставили на тогдашних рынках).
Домик Петра Первого.
Как же осуществлялись в XVIII в. бомбардировки городов? Ведь авиация тогда еще не появилась. Очень просто, с наземных пушек, но главным образом — с рек. Ведь большинство старинных городов стояло именно на берегах водных магистралей. Для обстрела использовали канонерские лодки, одна из которых, кстати, экспонируется всё в том же Домике Петра.
Канонерская лодка с пушкой.
Пушечка, конечно, здесь показана маленькая, но существовали, конечно, и суда покрупнее, и орудия на них помощнее.
Попробуем описать деятельность Петра I с учетом вышеизложенного: специалист по бомбардировкам городов прибывает на восточную окраину Балтийского моря откуда-то с запада и в фантастически короткие сроки — за пару десятилетий — радикально меняет порядки на территории Московии, большинство важных городов которой расположены на берегах рек. Так гораздо интереснее получается.
Обратим внимание еще на один род войск, численность которого быстро росла в XVIII в. — на гренадеров. В обыденном сознании, сформированном сентиментальными фильмами советского времени о декабристах, гренадеры — это какая-то разновидность гусаров. «Уланы с пёстрыми значками, драгуны с конскими хвостами»,… «левой-правой, гренадеры, выше кивера»… Кто их, к черту, разберет. На картинках все выглядят примерно одинаково: все на конях, все с саблями. Между тем слово «гренадер» однокоренное со словом «граната». Его можно перевести как «бомбометатель». В эти войска брали рослых мужчин, способных как можно дальше и выше метнуть зажигательный снаряд (привет «античным» олимпийским играм с их метателями всевозможных тяжестей). Упоминаний о гренадерах много в литературе XIX в., а вот о том, в чем заключалась их «работа» не сказано практически нигде и ничего.
Пора перейти к практической части и рассмотреть военные действия, связанные с «добычей крепостных» на примере русско-турецких войн. Точнее говоря, достаточно проанализировать одну, чтобы понять масштабы явления. Выберем одну из первых, «времен очаковских и покорения Крыма» (который, кстати, был тогда завоеван всего за 15 дней и без особых жертв). Итак, Русско-турецкая война 1768–1774 гг. Как же велись боевые действия, приводившие к захвату крепостей? А как раз с помощью не всегда удачной, но очень эффективной и широко применявшейся тактики бомбардировок:
…Панин решил взять Бендеры не штурмом, а путём бомбардировки и земляных работ. 15 июля началась осада Бендер. В корпусе Панина на тот момент было 33 744 человека (включая нестроевых) — 18 567 пехоты, 3574 артиллеристов и инженеров, 6375 кавалерии, 4398 казаков, 830 больных и 16 тыс. лошадей. Турецкий гарнизон насчитывал более 12 тыс. человек и оказал упорное сопротивление, сломить которое осадой и бомбардировками не удалось. Понимая необходимость штурма, Панин запросил у Румянцева значительное подкрепление.
…Долгоруков подошёл к Кафе, выбил турок из полевых укреплений и начал бомбардировку крепости, при этом удачным попаданием был взорван пороховой погреб.
…чтобы отвлечь основные силы неприятеля, которые находились в Силистрии и Рущуке, Потемкин и Салтыков должны были организовать бомбардировки этих крепостей.
Екатерина II писала в те дни Григорию Потемкину:
Господин генерал-лейтенант! Вы так заняты Силлистрией, что вам, наверное, некогда читать письма. Я до сих пор не знаю, каких успехов вы достигни своей бомбардировкой, но я, тем не менее, убеждена, что все предпринимаемые вами подвиги могут быть продиктованы только вашей горячей любовью ко мне лично и к дорогому отечеству.
Интересно, что Силистрия — это тот самый Доростел, который лет за 800 до этого штурмовал древнерусский князь Святослав.
В результате бомбардировок победившая сторона получала возможность распоряжаться захваченным населением:
…отряды Вейсмана и Милорадовича захватили 214 пушек, 58 судов, огромное количество боеприпасов и провианта и перевезли на левый берег Дуная 16 тыс. мирных жителей…
Туртукай был сожжён, его жители перевезены на левый берег…
Салтыков находился на правом берегу до 24 ноября и нанёс за это время туркам урон в 3 тыс. убитых, захватил 165 пленных и 4 пушки, сам потеряв 40 убитых и 346 раненых, и также он переправил 10 тыс. мирных жителей на левый берег.
Статья, в которой я нашел эти факты, посвящена анализу военных событий, так что упоминания об уводе мирных жителей с турецкого берега на российский в ней можно считать случайными, но даже здесь насчитывается около 30 тысяч таких переселенцев. Понятно, что таких «трофеев» могло быть в десятки раз больше, особенно если учесть, что и русско-турецких войн в XVIII-XIX вв. было несколько. Вполне можно предположить, что в целом в Россию было переселено не менее полумиллиона мирных жителей, причем преимущественно славян, коль скоро речь идет об освобождении болгарских территорий от турок.
Что мы здесь в итоге видим:
- русские ведут войну с турками на реках (Днестр, Дунай);
- с помощью бомбардировок занимают одну крепость за другой;
- преодолев сопротивление осажденных, уводят земледельцев в свою страну;
- мирное население, возможно, было не прочь избавиться от турецкого ига, но вряд ли новые хозяева предоставляли им землю «за просто так»; скорее всего, условием расселения на новых местах было выполнение воли российских землевладельцев.
Не сложно догадаться, что балканские крестьяне, попав в Россию оказывалось в полной зависимости от своих «гостеприимцев». Но, поскольку это были люди православные, превращать их непосредственно в рабов было никак нельзя, иначе их положение ничем не отличалось бы от прежнего, под турецким игом. Вот так выходцы из павших крепостей становились крепостными. Можно видеть в этом игру слов, а можно предположить, что слово «крепостной» как раз и означает «взятый из не выдержавшей осаду крепости».