М. Т. Каченовский — влиятельный историк, публицист, переводчик, а главное — издатель первой трети XIX в. В период с 1811 по 1830 гг. он был главным редактором одного из известнейших российских журналов своего времени — «Вестника Европы» и стал бы, наверно, еще более известным, если бы не Пушкин, многократно высмеявший Михаила Трофимовича в эпиграммах:
Клеветник без дарованья,
Палок ищет он чутьем,
А дневного пропитанья
Ежемесячным враньем.
Еще одна довольно известная пушкинская сатира тоже посвящена М. Т. Каченовскому:
Как! жив еще Курилка журналист?
— Живёхонек! все так же сух и скучен,
И груб, и глуп, и завистью размучен,
Все тискает в свой непотребный лист -
И старый вздор, и вздорную новинку.
– Фу! надоел Курилка журналист!
Как загасить вонючую лучинку?
Как уморить Курилку моего?
Дай мне совет. — Да… плюнуть на него.
Пушкинской иронии вторит князь Петр Вяземский:
Наш журналист и сух, и тощ, как спичка,
Когда-б ума его весь выжать сок,
То выйдет в ряд учености страничка
Да мыслей пять или шесть строк.
Немало было и других любителей подшутить над издателем «Вестника Европы», да и само это издание считалось консервативным, реакционным. Его название ни с чем кроме как с «ж…й», по выражению Марины Цветаевой, и сопоставлять-то было неуместно.
Я заинтересовался наследием М. Т. Каченовского-историка в связи с поиском материалов о венедах, предках славян. Кое-что на эту тему говорится в его статье «Мой взгляд на Русскую Правду», опубликованной в №№ 13–16 «Вестника Европы» за 1829 г. Приступив к чтению, я сразу почувствовал, что критики кое в чем правы. Статьи этого автора и впрямь изобилуют водянистыми рассуждениями, но когда дело доходит до фактов, историк демонстрирует профессионализм и независимость. Для него авторитетами не являются ни Миллер, ни Шлёцер, ни Карамзин.
Работа с текстами М. Т. Каченовского затрудняется не только тем, что к кругу коллег, обладавших талантом красноречия, таких, как С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, Н. М. Карамзин он явно не принадлежит. Дело еще и в дореволюционной орфографии (в XX веке его работы, похоже, ни разу не переиздавались), а в случае с заинтересовавшим меня текстом «Мой взгляд на Русскую Правду» еще и рассредоточением текста по трем выпускам «Вестника Европы», т.е. статья печаталась фрагментами. В общем, я решил применить такой прием, как изложение — пересказать эту небольшую работу собственными словами, перевести с русского XIX века на русский XXI в., попутно слегка «отжав воду» и прокомментировав наиболее любопытные фрагенты.
Речь М. Т. Каченовский ведет, как видно из заглавия рассматриваемой работы, о Русской Правде — правовом кодексе, сформировавшемся в первой половине XI в. Автор задается вопросом: а соответствует ли этот источник по внутренней истории России тогдашним внешнеполитическим обстоятельствам? Что происходило в соседних странах, когда Ярослав Мудрый и его ближайшие последователи кодифицировали русское законодательство? Прежде чем дать ответы, М. Т. Каченовский вкратце излагает основные события европейской истории, имеющие отношение к теме работы.
Прежде всего, он говорит об отставании в общественном развитии Севера Европы от ее Юга. Эта, казалось бы, простая мысль продолжает оставаться недооцененной и по сей день. Официальная историческая наука упорно навязывает нам картину славянского расселения VI-XI вв. от Карпат на северо-восток. Возможно, некоторая «эмиссия» в этом направлении и происходила (например, в результате бегства рабов и маргиналов), но массовое заселение территорий с относительно холодным климатом, чреватым частыми неурожаями, было возможно лишь при мощной поддержке богатой метрополии. Таковой могла выступать только Римская империя. Не важно какая из двух — исконная или «германской нации», хотя скорее всего это было одно и то же государственное образование.
По мнению М. Т. Каченовского, разрозненные небольшие племена пастухов, рыбаков земледельцев могли обитать на ставших затем русскими землях и раньше, но «наш Север имел бы другую историю, или, справедливее сказать, не имел бы никакой, если бы в темные леса его не проникли лучи Христианства». Эта мысль, при кажущейся ее «избитости», тоже заслуживает дополнительного внимания. Гигантская роль христианства в европейской истории обусловлена не мистикой, а прагматикой. Оно оказалось столь удачной политтехнологией, что сформировало общество нового типа. Как зародилась эта вера — в беседах философов или на тайных собраниях в катакомбах — не так важно, равно как не важно когда это произошло — 2000 или 500 лет назад. Главное, что без христианства была бы невозможна слаженная работа (опять таки не важно созидательная или разрушительная) миллионов людей, объединенных в небывалую по масштабам общественную организацию — церковь, этот разросшийся «рыболовный кружок».
Ведущую роль в становлении средневековых европейских государств М. Т. Каченовский отводит «восточным римлянам» и германцам. Его «восточные римляне» не равны византийцам. Скорее всего, имеется в виду население колоний к востоку от Альп, т. е. территории, известные в наши дни как Центральная Европа.
Перечисляя события европейской истории, предшествовавшие появлению Русской Правды, автор выделяет следующие.
Правление Карла Великого в VIII в. покорившего и объединившего народы Западной Европы и наделившего их сетью христианских учреждений (епископства, храмы, училища). Этот первый германский император «реку Ейдер назначил пределом своих владений». Имеется в виду именно Ейдер (Айдер) в Шлезвиг-Гольшетйне, а не Одер.
Затем бурные события внутри империи не оставляли сил на колонизаторскую деятельность, но спустя примерно столетие после смерти Карла Великого натиск на восток возобновился. В X в. — при Генрихе I и Оттоне Великом — христианство проникло на Одер (еще раз обратим внимание на созвучие названия этой реки с Айдером) и Балтику. В орбиту имперского влияния попали славянские племена вильцев и оботритов.
Интересно, что среди городов, где в то время были основаны епископские кафедры, упоминается Старгород (в дальнейшем переименованный в Ольденбург). Это тоже в Шлезвиг-Гольшетйне. Так что если кто-то хотел узнать по сравнению с чем «нов» Новгород — вот вам пожалуйста.
Еще одно попутное наблюдение. Ольденбург находится неподалеку от Дитмаршена, где с XIII века до 1559 года существовала вольная крестьянская республика. Она была разгромлена усилиями Ольденбургской (Гольдштейн-Готторпской) династии, к которой принадлежали и Романовы. Этакие специалисты по усмирению вольных республик — Старгородской, Новгородской…
Интересен следующий эпизод, упоминаемый М. Т. Каченовским применительно к первой половине XI века, т. е. временам создания Русской Правды. «Готшалк при помощи датчан и скасов учреждает Вендское или Славянское государство». Признаюсь честно, я впервые обратил внимание на это имя, совершенно не отложившееся в памяти. Деятельность этого князя официальной наукой не скрывается, но и не афишируется. Статья в Википедии, посвященная Готшалку, не содержит ни одной ссылки на сколь-нибудь свежее исследование о нем (хотя бы советского периода). А ведь он учредил первое(!) славянское государство, хотя и не вполне удачно. Перестаравшись с христианизацией, этот правитель спровоцировал восстание подданных. Государство перешло под управление «язычника Круко, пришельца с острова Рюгена». Дело цивилизации на восточном направлении снова застопорилось на целое столетие.
С последовавшими затем крестовыми походами М. Т. Каченовский связывает расцвет городов, самостоятельности которых императоры XII в. всячески благоприятствовали. Генрих V, Фридрих I даровали городам вольности, препятствуя жадности местных князей. За это города должны были платить своим покровителям товарами и услугами.
Процесс усиления средневековых городов шел с юга на север и с запада на восток. Сначала «выгодами от сношений с Палестиной» воспользовались итальянские города: Амальфи, Венеция, Генуя, Пиза, Флоренция. Затем активизация мореходства и купеческой деятельности охватила города Франции, Германии, Фландрии, Фризии. Наконец, эта новаторская волна добралась до балтийского побережья.
Благоприятный XII век возродил у европейцев интерес к северо-восточному направлению колонизации. В 1147 г. состоялся Вендский крестовый поход, в ходе которого «Генрих Лев, могущественный герцог Баварии и Саксонии, снова покоряет славян, вводит среди них Христианскую веру и учреждает Епископские кафедры — не без насилия жителям, которых потомство с той поры начало перерождаться в немцев». Сначала были захвачены Вагрия и Голштиния, а в 1158 г. и Любек, которому, впрочем, такое подчинение принесло экономические выгоды. В этом приморском городе быстро начала развиваться морская торговля, было налажено монетное дело, сформировалось знаменитое Любекское право. Была там учреждена и епископская кафедра. Любек стал первым городом в Германии с полноценным муниципальным, республиканским по сути управлением. Отдельные льготы (освобождение от пошлин, торговые преференции) римские и германские государи даровали городам и раньше, но именно Любек, по мнению М. Т. Каченовского, впервые получил «основание политической свободы».
Любекская и возникшая параллельно Магдебургская правовые системы с начала XIII века внедрялись во все большем числе немецких городов, что благоприятствовало развитию торговли на Балтике. Но подлинный расцвет товарообмена произошел в связи с объединением некоторых из них в Ганзейский союз. «Ломбардские гости, обтекая Европу, привозили на торжища Брюгге и Антверпена произведения Востока и Юга, шелковые и шерстяные изделия, а ганзейцы предлагали им корабельный лес, меха, воск, мед, сельди», — пишет наш автор. Помимо Ганзы важным участником балтийской торговли был в то время остров Готланд. В Новгороде существовали как ганзейское, так и готское представительства.
До сих пор здесь не было сказано ничего, чего нельзя было бы прочитать в учебнике истории для вузов. Этого не скрывает и сам М. Т. Каченовский, который лишь освежает в нашей памяти некоторые факты, которые понадобились для выполнения основной задачи автора — анализа правового кодекса времен Ярослава Мудрого.
Главный вопрос, которым задается автор — для кого была написана Русская Правда, если в момент ее появления на русских землях развитого общества еще не существовало? «Раскрывая снова… сии законы, будто бы сыном Владимира Великого данные Новгороду в начале одиннадцатого века, с изумлением… я спрашиваю: с кем Новгородцы могли производить торговлю, единственно окруженные финскими полудикими племенами? Какими произведениями могли торговать они и для кого потребными до основания городов немецких в Ливонии, в Пруссии, а тем паче в Померании и в земле вендов? Что и от кого могли новгородцы получать взамен за свои произведения? Существовало ли тогда в Новгороде градское общество в смысле собрания людей, занимающихся торговлею, заботящееся о сохранении муниципальных прав своих и преимуществ? Кто мог даровать им сии права, которым не было тогда примера на всей поверхности подлунного нашего мира? Известны ли кому-нибудь из смертных те обстоятельства, при которых уединенный Новгород в начале одиннадцатого столетия, без всякой помощи, без всяких причин побудительных достиг якобы такой степени зрелости в быту гражданском, что имел уже нужду в письменных законах?».
Вот так «курилка», вот так «зануда», вот так «недоумок»! Похоже, недооценили талант М. Т. Каченовского Пушкин со товарищи. Занимая должность главного редактора фактически государственного журнала, наш «альтернативщик» взял да и торпедировал официальную датировку одного из важнейших источников по истории древнерусской государственности, сдвинув ее лет на 100. Но задавать вопросы — полдела, посмотрим, сможет ли историк принять свой собственный вызов.
Первое, на что обращает внимание М. Т. Каченовский в своем анализе
Русской Правды — калькирование в ней латинских слов caput, capitale,
означающих, говоря современным языком, «физическое лицо». Они в кодексе
присутствуют в виде славянских слов “голова” (просто человек),
«головник» (убийца), «головничество» (убийство). Примерно такие же
термины мы видим в современных Русской Правде польском и литовском
законодательствах («головник», «головщизна»).
Автор считает, что в славянских законодательствах такие термины не
могли появиться раньше, чем в немецком, равно как и слова вира, мытник,
смерд, тиун. Вира, пишет он, происходит от германского Wergeld (пеня,
вознаграждение), мытник — от Mauthner (собиратель пошлины).
Происхождение же слова «смерд» М. Т. Каченовский объясняет следующим
образом. «Славяне испили… горькую чашу от Генриха Льва… С тех пор их
достославное имя сделалось однозначительным именем невольника (Sclave);
ибо все уцелевшие обитатели страны… умерли для жизни гражданской и
политической». Это объяснение, конечно, уступает двум предыдущим по
достоверности, но не так уж абсурдно. Ясно, что социальное положение
смердов было связано с какой-то неправомочностью, т. е. с юридической
точки зрения они действительно были поражены в правах, «мертвы».
Кстати, об этимологии термина «смерд» историки до сих пор спорят, и
именно из обзора мнений по этому поводу в книге А. А. Зимина «История
холопства на Руси» я узнал о М. Т. Каченовском как историке.
Встречающееся в Русской Правде слово «тиун» автор возводит к
законодательству салических франков, у которых Tunginus означало
«должностное лицо». Венедам этот термин был известен как Tyenangs. В
Русской правде тиуны — просто приказные люди, по правовому положению
мало отличавшиеся от смердов, но «как бы то ни было,… тиун равно смерд,
мытник, вира пришли в Новгород от Немцев, следственно отнюдь не в
одиннадцатом столетии». Сообщая об этом, М. Т. Каченовский
подчеркивает, что не является сторонником норманнской теории
происхождения русского государства. Не из Скандинавии, а из Германии
пришло к нам законодательство и прочие атрибуты цивилизации, а в
Германию, в свою очередь, — из Италии. Скандинавия такой же акцептор
«западных» ценностей, как и Русь.
Следующий анахронизм, который М. Т. Каченовский подмечает в Русской Правде — активное использование денег для искупления вины за различные преступления. Этот вид взыскания приходит на смену таким правовым рудиментам, как кровная месть, принцип талиона («око за око, зуб за зуб»), судебный поединок и т. п. Члены общества, где устанавливаются законы, пронизанные нормами о денежных компенсациях, должны располагать регулярными доходами, а откуда им было взяться в Новгороде XI в., где полноценная торговля еще не была развита?
Обращает М. Т. Каченовский внимание и на свойства денежных единиц. Например, гривне, известной не только по древнерусским, но и по чешским, польским средневековым документам, соответствует немецкая марка. Т. е., опять-таки, упоминание гривны должно появиться в древнерусских источниках не раньше, чем установились активные торговые контакты с немцами, а это отнюдь не XI век. «Крайне любопытно знать, откуда взялись гривны в Новгороде при Ярославе I? Откуда такое множество дорогого металла, что законодатель считал возможным налагать взыскание на виновных по 10, по 40 и даже по 80 гривен серебра, когда у нас на Севере не было еще ни гривен, ни торговли, ни градских обществ, не было ни Любека, ни Риги, ни Ганзы, ни марок?», пишет исследователь.
Не меньше вопросов вызывают знаменитые куны — денежные единицы, выраженные в шкурах пушных зверей. М. Т. Каченовский не отрицает, что в древности подати с черного народа действительно собирались шкурами куниц, но затем это название просто перешло на соответствующий денежный эквивалент. По крайней мере в слове «бела» не следует видеть эквивалент беличьей шкурки как платежного средства. Это всего лишь белая, т. е. серебряная монета: «в средние веки повсюду в Европе была известна монета белая и черная…, под первою разумели серебро чистое, а под вторым более или менее смешанное с медью». В любом случае монетное обращение с такими характеристиками, какие описываются в Русской Правде, было, по мнению М. Т. Каченовского, невозможно на Руси в XI в.
Далее автор обращает внимание на разницу между понятиями «гость» и «купец» Русской Правды. Первое слово означало крупного дельца — оптовика или причастного к внешнеторговым операциям. Второе — участника внутреннего, розничного рынка. Но в Новгороде XI в. еще не было необходимых условий для крупнооптовой заграничной торговли: ни капиталов, ни путей сообщений. А ведь в Русской Правде упоминаются даже масштабные банковские операции, т. е. выдача крупных финансовых средств торговцам под проценты.
Еще одно обстоятельство, позволяющее усомниться в датировке Русской правды первой половиной XI века — упоминание о «чернчьих», т. е. чернеческих, монастырских холопах. При Ярославе Мудром монастыри еще только начинали основываться и вряд ли уже владели подневольными людьми.
Вместо собственных выводов предоставлю слово М. Т. Каченовскому: «Довольно свидетельств отрицательных… К чему послужили бы они? К уничтожению Русской Правды? Да не будет! Нет, мы постараемся отыскать источник законов сих… Может быть найдем и Ярослава Владимировича или другого Ярослава Великого; обличим переписчиков в их винах умышленных или неумышленных; покажем, что Правда Русская есть произведение других людей и другого века».
К сожалению, сведений о второй части «Моего взгляда на Русскую Правду» найти не удалось. Да и сам «Вестник Европы» через полтора года после публикации рассмотренной статьи прекратил свое существование. Нет, М. Т. Каченовский не попал в опалу. Он продолжал активную преподавательскую деятельность, занимал высокие должности, в том числе ректора Московского университета, был награжден государственными наградами. Но почему-то о нем сегодня историки почти не вспоминают. Тем интереснее будет прочитать его работы, некоторые из которых пока еще не сложно найти в Интернете.