Н.А. Некрасов писал в поэме «Кому на Руси жить хорошо» о помещичьих методах управления:
Кого хочу - помилую,
Кого хочу - казню.
Закон - мое желание!
Кулак - моя полиция!
Удар искросыпительный,
Удар зубодробительный,
Удар скуловорррот!…
Но прежде, чем говорить о культуре кулачного боя, процитирую еще одно произведение — песню Бориса Гребенщикова:
На поле древней битвы
нет ни копий, ни костей,
Они, пошли на сувениры
для туристов и гостей.
Какая связь между этими фрагментами?
Я уже много раз писал о том, что один из самых эффективных способов понимания отечественной истории — чтение произведений «второго эшелона» русской литературы. Есть у наших словесников такое понятие, причем к этой категории причисляют не только отдельные произведения, но и целые творческие наследия. Вот, например, Н. С. Лесков, которого «изгнали» из числа главных русских писателей в связи с недостатком революционности, да так до сих пор и забыли «пригласить» обратно. Между тем есть у Николая Семеновича произведения гораздо более интересные и достойные, чем неведомо как затесавшаяся в школьную программу юродствующая повесть «Левша».
Один из моих самых любимых рассказов Н. С. Лескова — «Грабеж» — содержит большое количество ярких бытовых деталей. Это не только отличное литературное произведение, но и ценный исторический источник. В частности, там подробно описываются детали русских кулачных боев «стенка на стенку», о которых и хотелось бы здесь порассуждать.
События рассказа «Грабеж» происходят в конце 1820-х гг. Рассказчик — выходец из купеческой семьи:
Я орловский старожил. Весь наш род — все были не последние люди. Мы имели свой дом на Нижней улице, у Плаутина колодца, и свои ссыпные амбары, и свои барки; держали артель трепачей, торговали пенькой и вели хлебную ссыпку. Отчаянного большого состояния не имели, но рубля на полтину никогда не ломали и слыли за людей честных.
Интереснейших деталей о дореформенной России в этом и других лесковских рассказах целые россыпи. Я же хотел бы остановиться на кулачных боях, описанных в «Грабеже» так ярко и детально, что не грех привести здесь и более обширную цитату:
На кулачки биться мещане с семинаристами собирались или на лед, на Оке, под мужским монастырем, или к Навугорской заставе; тут сходились и шли, стена на стену, во всю улицу. Бивались часто на отчаянность. Правило такое только было, чтобы бить в подвздох, а не по лицу, и не класть в рукавицы медных больших гривен. Но, однако, это правило не соблюдалось. Часто случалось, что стащат домой человека на руках и отысповедовать не успеют, как уж и преставился. А многие оставались, но чахли. Мне же от маменьки позволение было только смотреть, но самому в стену чтобы не становиться. Однако я грешен был и в этом покойной родительнице являлся непослушен: сила моя и удаль нудили меня, и если, бывало, мещанская стена дрогнет, а семинарская стена на нее очень наваливает и гнать станет,- то я, бывало, не вытерплю и становлюсь. Сила у меня с ранних пор такая состояла, что, бывало, чуть я в гонимую стену вскочу, крикну: «Господи благослови! бей, ребята, духовенных!» да как почну против себя семинаристов подавать, так все и посыпятся. Но славы себе я не искал и даже, бывало, всех об одном только прошу: «Братцы! пожалуйста, сделайте милость, чтобы по имени меня не называть», — потому что боялся, чтобы маменька не узнали…
– Ну да ничего; Павла Мироныча тоже нелегко обидеть: сильней его ни в Ельце, ни в Ливнах кулачника нет. Что ни бой — то два да три кулачника от его руки падают. Он в прошлом году, постом, нарочно в Тулу ездил и даром что мукомол, а там двух самых первых самоварников так сразу с грыжей и сделал…
– Хвалиться, — говорю, — особенной силой не стану, а если пятака три-четыре старинных в кулак зажму, то могу какого хотите подлета треснуть прямо на помин души.
Напомню, что действия рассказа «Грабеж» разворачиваются в Орле в первой трети XIX в.
Рассказы о подобных кулачных боях я встречал в исторической литературе и применительно к другим городам, например, к Казани. На днях же я увидел описание этой народной забавы в мемуарной повести Н. П. Карабчевского «Что глаза мои видели». Он незамысловато и очень светло описывает жизнь в середине 1860-х гг. Его произведение вполне заслуживает того, чтобы быть включенным в школьную хрестоматию по истории, но нам оно интересно как источник по истории кулачных боев:
⟨Крепостной буфетчик Иван⟩… просто, исчез, неизвестно куда девался, точно «в воду канул».
Гадали всяко: он был хороший пловец и ходил купаться на Ингул, где были «водовороты» и где, нередко, люди тонули; не прочь он был также принимать участие в «кулачных боях», которые бывали по воскресеньям на слободской базарной площади.
Впоследствии я видел эти ,«бои»; на них из города многие приезжали посмотреть.
Две «стены» людей выстраивались друг против друга.
Сперва с той и другой стороны «задирали» мальчики-подростки и барахтались между собой; потом выступали взрослые и дрались в одиночку, или парами, но, затем, страсти разгорались, и уже «стена» шла на «стену». Та и другая то подавалась вперед, то отступала, и, иногда, ни одна, ни другая не бывала победительницей. Но случалось, что, вдруг, одна «стена» прорывалась и люди рассыпались в разные стороны, точно камни разрушаемой настоящей стены. Случалось это, обыкновенно, когда свежая партия бойцов неожиданно примыкала к той или другой стороне.
Стены слагались из разновидных элементов, однако же с преобладанием всегда какого либо основного состава, который и давал «стене» свое название. Бывали стены «мясников», «слободских», «вольных», «жидов», «адмиралтейских», «крючников» и т. п. Среди евреев чернорабочих, крючников и мясников выдавались замечательные бойцы.
Иван, когда ему удавалось урваться, примыкал к стене «вольных» и нередко синяки или царапины на его лице свидетельствовали о том, что он побывал на боевой арене. Часто исход боя решала кучка матросов, случайно забредших поглазеть. Они, вдруг, неожиданно, выходили из своего нейтралитета и кидались на помощь теснимой стороне. Тогда картина быстро менялась. Но чаще всего, обе стороны считали себя победителями.
Исковерканных в кровь физиономий бывало, при этом, не мало, но никто это за обиду не принимал. Раз или два пришлось услышать, что бывали смертные случаи на месте боя. Угодит кто-нибудь неосторожно в висок, — и готово. Мы гадали, не погибли так, или иначе, наш Иван, но тела его нигде не нашли, несмотря на все розыски. Только позднее пошел слух, будто бы он, не дождавшись «вольной», примкнул к бродячему венгерскому цирку, где, наряду с другими номерами, ставились «военные пантомимы», с участием многих статистов.
Действие книги Н. П. Карабчевского происходит в городе Николаеве Херсонской губернии в начале 1860-х гг. Традиция кулачных боев сохранялась до конца 1950-х., хотя запретить их пытались неоднократно.
Получается, что не все старинные сражения были такими кровопролитными, как, скажем, Куликовская битва. Более того, кулачные бои регулировались общепризнанными правилами, сводившими к минимуму смертельные случаи и увечья. Даже утяжеление кулака горстью монет считалось нечистым приемом, не говоря о применении колющего оружия.
Косвенным подтверждением того, что еще каких-то лет 150 назад участие в таких драках-состязаниях было в России обыденным для любого здорового мужчины, является и пресловутая бородатость простолюдинов. Помимо затруднительности процедуры бритья в условиях крестьянского и мещанского быта, пышная растительность смягчала последствия от ударов по лицу со стороны соперников.
Думается, массовые средневековые драки являлись не только своеобразным спортом (их в этом качестве в наши дни даже пытаются возродить), но и способом выяснения отношений, разрешения споров за территорию, женщин, честь и прочие активы. Их можно было бы считать аналогом бандитских разборок, если бы не количество жертв. Бои «стенка на стенку», как видно из двух процитированных источников, были весьма щадящими, в отличие от дворянских дуэлей, гангстерских перестрелок, а тем более полноценных войн.
Кулачные состязания уместнее сравнить с поединками животных, боевые органы которых зачастую устроены так, чтобы не наносить травм, опасных для жизни представителям своего же вида. Рога баранов, например, закруглены, а рога оленей и вовсе устроены так, что чрезмерно увлекшиеся драчуны могут намертво зацепиться ими и погибнуть от голода вдвоем. Да, более сильный самец овладевает самкой или территорией, но не гибнет, а уходит и вполне может продолжить свой род где-нибудь по соседству. С этой точки зрения человеческие войны с применением заведомо смертоносного оружия иначе как браконьерством не назовешь.
Устойчивость традиции кулачных боев может указывать на то, что многие споры между племенами или феодальными сообществами решались вот в таких простых, популярных, повсеместно распространенных, но редко фиксировавшихся в летописях битвах. Возможно, именно таким путем происходило кое-где «собирание земель русских». Появление же специализированных вооруженных отрядов — княжеских дружин, против которых кулачные бойцы были бессильны, стало тем аморальным приемом, благодаря которому частные лица оказались обладателями огромных территорий. И уж совсем «ударом ниже пояса» прежнему, честному человечеству стало появление огнестрельного оружия, а затем и оружия массового поражения. Хорошо по этому поводу выразился неистощимый на цитаты Уинстон Черчилль:
Цивилизации сметают на своем пути все, что могло бы смягчить человеческую ярость, европейская война может закончиться лишь крахом побежденных и едва ли менее фатальным экономическим хаосом и истощением победителей. Демократия мстительнее кабинетов министров. Войны народов будут куда страшнее, чем войны королей.
P.S. Уже готовясь опубликовать этот текст заметил, что на иллюстрации, скопированной со станинного лубка, бойцы безбородые.