banner Неглубокие предания неглубокой старины

Википедия сообщает один не слишком приметный, но удивительный факт из биографии российского императора Николая I:

Начиная с декабря 1815 года, великий князь Николай Павлович продолжил занятия с некоторыми из своих прежних профессоров… Николай Ахвердов ⟨читал ему⟩ — русскую историю (с царствования Иоанна Грозного до Смутного времени).

Как можно было при воспитании потенциального наследника престола ограничиваться в изучении отечественной истории столь узким хронологическим диапазоном? Ведь «с царствования Иоанна Грозного до Смутного времени» — это менее 100 лет, за месяц одолеть можно. Неужели учителя Николая не сочли нужным ознакомить его с почти 1000-летней историей династии Рюриковичей, к которой сей великий князь худо-бедно принадлежал?

Можно объяснить такое мимолетное знакомство с прошлым своей страны пренебрежением будущего государя к гуманитарным наукам. Его, говорят, больше интересовали фортификация, инженерное дело, муштра на плацу. Но всему есть пределы, это ведь не коллежский асессор какой-нибудь. К тому же многие чиновники низших разрядов в ту пору историей России живо интересовались. Среди сверстников Николая — декабристов — знатоками античной и отечественной истории были очень и очень многие.

Ответ на вопрос о причинах царственного неведения можно поискать не в пресловутой реакционности императора «Палкина», а в том, что в начале XIX в. корпус знаний о прошлом России еще только формировался. «История государства Российского» Н.М. Карамзина выйдет еще только в следующем после упомянутого, 1816 году.

Напомню, что этот фундаментальный труд был заказан и профинансирован именно императорской семьей. Создается впечатление, что петербургские Романовы сами толком не представляли, что происходило на подконтрольных им территориях за 100 лет до прихода их династии к власти в России. Да и тогдашние историки явно «путались в показаниях», коль скоро речь заходила о более-менее далеком прошлом.

Молодой Карамзин, совершая свою отраженную в «Письмах русского путешественника» поездку по Европе, встречался в Париже с историком Пьером Левеком, который опубликовал свою версию истории России еще в 1781 г. Вот впечатление от этой встречи:

Тут же узнал я Левека, автора «Российской истории», которая хотя имеет много недостатков, однако ж лучше всех других. Больно, но должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей российской истории, то есть писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон — вот образцы! Говорят, что наша история сама по себе менее других занимательна; не думаю: нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить, и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло выйти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только русских, но и чужестранцев. Родословная князей, их ссоры, междоусобие, набеги половцев не очень любопытны, — соглашаюсь; но зачем наполнять ими целые томы? Что неважно, то сократить, как сделал Юм в «Английской истории», но все черты, которые означают свойство народа русского, характер древних наших героев, отменных людей, происшествия действительно любопытные описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий: Владимир — свой Лудовик XI: царь Иоанн — свой Кромвель: Годунов — и еще такой государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий.

То есть выясняется, что историю России по-прежнему, как и во времена Елизаветы I, пишут иностранцы, только теперь не немцы, а французы. У самих же россиян в голове пока сумбур, самые общие впечатления, самые ключевые фигуры. Нестор почему-то упоминается наряду с Никоном (один летописец, другой реформатор церкви). Не упоминаются значимые для более поздней отечественной историографии московские князья — Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский. О 300-летнем татаро-монгольском иге вообще ни слова, а вот половцы, с которыми Киевская Русь справилась достаточно легко — в центре внимания. Главная проблема, которую видит Карамзин — у всех уже есть история, а у нас всё еще нет. И это в 1790-м году!

История Левека Карамзину явно не пришлась по душе. Ведь тот позволил себе усомниться в величии деяний Петра I, написав: «Его, может быть, по справедливости не хотят назвать великим умом, ибо он, желая образовать народ свой, только что подражал другим народам». Эмоционально поднимаясь на защиту любимого царя-модернизатора, Карамзин отстаивает святое право россиян на совмещение страсти к заимствованиям с самобытностью.

Болезненно воспринимала вариант истории России в изложении Левека и Екатерина II, без обиняков назвав этого автора и его последователя Леклерка «скотами скучными и глупыми». Не мудрено, что на русский язык был переведен лишь первый том «Истории России» французского автора, да и тот с XVIII в. не переиздавался. Видимо, во втором было что-то такое, что Романовы не хотели бы афишировать. Чтение первого тоже заставляет изумиться, настолько много там несовпадений с нынешней официальной точкой зрения на российское прошлое.

Думается, Екатерина II как раз и сформировала госзаказ на «импортозамещение» отечественной истории, на более парадный и хвалебный для самодержавия ее вариант с, так сказать, лаптой и скоморохессами. То есть даже в начале 1780-х взгляды на прошлое России в том виде, в котором их можно было бы представить широкой публике, еще только начинали формироваться.

Искренний поклонник романовских инноваций, Карамзин устремления власти чутко уловил и взялся за написание своего многотомника. Недостатки этого произведения хорошо известны. Получилось что-то вроде книг Тита Ливия: с неправдоподобно детальными описаниями событий 400-летней давности, ссылками на не сохранившиеся источники и «народные предания», а самое главное — длинными, красноречивыми монологами от первого лица, вложенными в уста полулегендарных персонажей.

Впрочем, в последнем Карамзин всего лишь следует своим литературным предшественникам: Княжнину, Сумарокову, Озерову, той же Екатерине II, которая сама не прочь была поупражняться в историческом творчестве (см. ее «Записки касательно Российской истории»). Именно творчеством, точнее говоря, мифотворчеством можно назвать литературный процесс второй половины XVIII в. Исторические личности буквально рождались из под перьев писателей. Удачные попадали в летописи (видимо, редактировавшиеся по ходу дела, или даже вновь создававшиеся), неудачные, порождающие лишние вопросы и неувязки с важными фактами, превращались в «народные предания».

Процесс синтеза российской истории из литературного творчества продолжался и в XIX в. В нем успел поучаствовать даже Пушкин, написавший поэму «Руслан и Людмила» и «Песнь о Вещем Олеге». Первое из этих произведений — художественный вымысел, содержащий ничтожное количество исторических фактов, упоминаемых в летописях, второе и вовсе курьез. Мало того, что сюжет с наступившем на змею князем очень похож на фрагмент норвежской саги о викинге по имени Оддур, так еще и сам Карамзин во время одной из своих альпийских прогулок едва успел стряхнуть с ноги чуть не укусившую его гадюку. Т. е. в основе пушкинской «Песни…» лежит бытовое происшествие с автором «Истории государства Российского», который, рассказывая о нем в «Письмах русского путешественника», ни словом не упоминает о том, что оно похоже на случай с князем Олегом. (Кстати, я так и не смог найти первоисточник сюжета об Оддуре даже на языке оригинала. Книга Тормодуса Торфеуса «Норвежская история» практически недоступна, есть только упоминание о сходстве сюжетов об Олеге и Оддуре у М. Т. Каченовского).

Отсюда следует одно из двух. Первое — Карамзин в 1790-м году настолько плохо знал отечественную историю, что не воспользовался случаем упомянуть в связи со своим «змеиным» происшествием легендарного князя, о котором в наши дни знает каждый пятиклассник. Эта версия не выдерживает критики. Карамзин с ранних лет прекрасно знал европейскую историю. Он в своих «Письмах…» приводит огромное количество фактов из нее, причем таких, о которых не каждый современный историк упомнит. Остается второй вариант: Карамзин не знал российскую историю не потому, что был невеждой, а потому, что ее самой тогда не было в окончательном виде. Она еще представляла собой набор сырых схем, начерно составленных пресловутыми Миллером, Байером и Шлецером (и, отчасти, Татищевым, Щербаровым и Ломоносовым). Из них еще только предстояло устранить противоречия, насытить живым содержимым. Это и намеревается сделать молодой Карамзин.

Итак, отечественная история в XVIII в. еще только формировалась. Может, это происходило в каких-нибудь тайных лабораториях, за высокими стенами, засекреченными учеными? Отнюдь! Исторические сюжеты как раз разрабатывались в условиях широкой гласности, на конкурсной, так сказать, основе. И не мудрено, они же должны были понравиться публике, которой с ними предстояло жить ближайшие 200 лет. Поэтому безликие персонажи летописей усилиями тогдашних писателей одушевлялись, превращались в героев пьес и повестей, произносили пышные монологи, совершали славные подвиги. В общем, «вживались в роли».

Пьес на темы зарождающейся российской истории во второй половине XVIII в. появилось немало. Вот некоторые из них: «Ярополк и Олег» В. А. Озерова, его же «Дмитрий Донской» (одна из немногих про московские дела); «Хорев», «Синав и Трувор», «Ярополк и Димиза», «Вышеслав», «Мстислав» А. П. Сумарокова; «Росслав», «Ольга», «Вадим Новгородский», «Владимир и Ярополк» Я. Б. Княжнина. Обратим внимание, что имена заглавных персонажей практически не пересекаются с теми, которые упоминаются в наши дни в контексте древнерусской истории. Кто все эти Синавы и Труверы, Росславы и Хоревы? Где Ярослав Мудрый, Борис и Глеб, Святополк Окаянный, Владимир Мономах? Почему с такой уверенностью сообщаются подробности о совсем уж неприлично легендарных персонажах вроде Кия? Ответ прост: их в ту пору не до конца «обкатали», а то и вовсе еще не придумали.

Рассмотрим, например, пьесу Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский». Сейчас ее заглавный персонаж явно не в центре внимания историков, хотя он вполне «легальный», официалы его признают и даже наделяют чуть ли не точными датами жизни. Однако афишировать Вадима перестали уже во времена Княжнина. Пьеса крепко «легла под сукно», хотя и была очень популярной в тогдашнем самиздате. Причиной запрета можно было бы считать то, что Вадим был одним из любимых персонажей декабристов. Мне же кажется, что она спрятана глубже. При чтении пьесы возникает вопрос: а когда Новгород утратил самостоятельность? Ведь помимо сопротивления, которое Вадим оказал Рюрику, были еще два новгородских погрома (Иванами III и IV), да и вопрос о том, на пустынные ли брега Невы явился Петр I с вооруженными людьми нет нет да и всплывеат. Ведь явился он туда, как и Рюрик, с запада, т.е. вскоре после своего Великого посольства.

Но вернемся к пьесе. Вадим, новгородский воевода, известен тем, что поднял восстание против Рюрика, пришедшего княжить над ильменскими славянами по просьбе старейшины Гостомысла. По сути Рюрик занял место Вадима, и лишь потому, что последний длительное время находился с войском в дальнем походе. Пока его не было, в городе возникла гражданская смута, и старейшины для наведения порядка пригласили варягов. И так новгородцам тот новый порядок понравился, что они решили просить пришельцев остаться навсегда.

Что здесь, казалось бы, не так? Да всё так, за исключением того, что, как свидетельствует Википедия, «в наиболее ранней известной русской летописи «Повести временных лет» начала XII века имя Вадима не упоминается». А раз так, добро пожаловать, дорогой Вадим, в область «исторических преданий», т.е. таких сведений, в которые каждый волен верить или не верить на свое усмотрение. Официальная наука их не подтверждает, но и не опровергает.

Пьеса Княжнина мало чем по структуре отличается от исторической драматургии европейского образца: долгие эмоциональные размышления о свободе отечества, чести и т. п. Не зря Пушкин назвал Княжнина «переимчивым». Подставьте вместо Рюрика Цезаря, вместо Вадима Брута, а вместо Новгорода — Рим, и получится добротная пьеса шекспировского пошиба. В наши дни, думаю, даже хороший студент, специализирующийся на искусственном интеллекте, за пару недель в одиночку напишет компьютерную программу, которая будет генерировать такие тексты гигабайтами. В XVIII в. всё делалось по старинке, головным мозгом, но, читая список действующих лиц пьесы «Вадим Новгородский», трудно избавиться от впечатления, что они тоже синтезированы, то есть попросту выдуманы:

Почему Рурик, а не Рюрик? От слова rural — сельский, деревенский? Что это за Рамида? Усеченная Семирамида? Откуда в древнеславянском языке могла взяться Селена? А вот это — Пренест — ПРЕдшественник НЕСТора что-ли? Гостомысл — потому что надумал пригласить заморских гостей в князья? Почему в городе одновременно правят сразу два посадника, как консулы в античном Риме? Почему новгородцы Вадима сражаются с готами, сошедшими с исторической арены уже лет 500 как? Что за имя Извед, нигде больше не встречающееся?

Или вот цитата:

Друзья! в отечестве ль моем я вижу вас?
Уже заря верхи тех башен освещает,
Которые Новград до облак возвышает.
Се зрим Перунов храм, где гром его молчит, —
  В недействии Перун, злодейства видя, спит!

Что это еще за башни высотой «до облак»? Разве Княжнин не бывал в Новгороде (а если не бывал — не мог спросить у кого-нибудь) и не знал, что тамошняя архитектура довольно скромна. По крайней мере башен до неба там точно нет, в отличие от Петербурга с его Исакиевским собором и шпилями Петропавловской крепости и Адмиралтейства.

Эти нестыковки и натяжки в тексте Княжнина не от недостатка образованности, а от того, что в то время историки сами еще не пришли к общему мнению о том, когда жили готы, как могли звучать славянские имена, как были устроены славянские республики, и стоит ли Петербург на месте древнего Новгорода.

Публикация в Telegraph