Читая воспоминания Н. Е. Врангеля, отца Черного барона, нашел несколько интересных свидетельств о жизни в России в середине XIX в. Описываемые события происходили накануне отмены крепостного права, но приводимые факты ничем не отличаются от дикостей века XVIII (времен Салтычихи) и Грибоедовских «зефиров и амуров» (начало века XIX).
Для начала личное впечатление барона:
Крѣпостной режимъ отравилъ и мое дѣтство, чугунной плитой лег на мою душу. И даже теперь, болѣе чѣмъ полстолѣтія спустя, даже послѣ несравненно худшихъ временъ большевистскаго безобразія, я безъ ужаса о немъ вспомнить не могу… И въ то время не только крѣпостные, но и вся Россія была въ крѣпости. Дѣти у своихъ родителей, жены у своихъ мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильныхъ, а сильные у еще болѣе сильныхъ, чѣмъ они. Всѣ, почти безъ исключенія, передъ кѣмъ-нибудь тряслись, отъ кого-нибудь зависѣли, хотя сами надъ кѣмъ-нибудь властвовали. Разница между крѣпостными крестьянами и барами была лишь въ томъ, что одни жили въ роскоши и нѣгѣ, а другіе — въ загонѣ и бѣднотѣ. Но и тѣ и другіе были рабами, хотя многіе этого не сознавали… Я родился и вращался въ кругу знатныхъ, въ кругу вершителей судебъ народа, близко зналъ и крѣпостныхъ. Я вскормленъ грудью крѣпостной мамки, выросъ на рукахъ крѣпостной няни, замѣнившей мнѣ умершую мать, съ дѣтства былъ окруясенъ крѣпостной дворней, знаю и крѣпостной бытъ. крестьянъ. Я видЬлъ и радости, и слезы, и угнетателей, и угнетаемыхъ… И на всѣхъ, быть можетъ и незамѣтно для нихъ самихъ, крѣпостной режимъ налояшлъ свою печать, извратилъ ихъ душу. Довольныхъ между ними было много, не искалѣченныхъ — ни одного.
Далее несколько нехрестоматийных примеров:
Я спросилъ однажды генералъ — адъютанта Лихачева, бывшаго Морского министра, — правда ли, что всѣ современники боготворили Государя? Онъ засмѣялся.
– Еще бы! Меня далее за это разъ высѣкли и — пребольно.
– Разскажите!
– Мнѣ было всего четыре года, когда меня, какъ круглаго сироту, по мѣстили въ малолѣтнее сиротское отдѣленіе корпуса. Тамъ воспитателей не было, но были дамы — воспитательницы. Разъ моя меня спросила — люблю ли я Государя. О Государѣ я первый разъ слышалъ, и я отвѣтилъ, что не знаю. Ну, меня и постегали. Вотъ и все.
– И помогло? Полюбили?
– To-есть, во какъ! Прямо сталъ боготворить. Удовольствовался первою поркою.
Еще пример:
Тетя Женя и лѣтомъ, и зимой жила у насъ въ деревнѣ; она когда-то, еще при супругѣ Императора Павла — Маріи Федоровнѣ воспитывалась въ Смольномъ Монастырѣ и малолѣтней институткой осталась на всю жизнь. На мужчинъ, дабы ее не сочли “за кокетку”, боялась взглянуть, на вопросы отвѣчала краснѣя и опуская глаза, какъ подобаетъ “дѣвицѣ”. Проводила она свои дни у себя въ комнатѣ, сосяледенцы, слушая пѣнье своихъ канареекъ “Фифи” и “Жоли” и играя со своими собачками. Насъ всѣхъ, въ томъ числѣ и брата Сашу дипломата, и брата Мишу конногвардейца, называла “машерочками” и взяться за какое-нибудь дѣло считала ниже своего дворянскаго достоинства.
– Тетушка, который часъ ? — нарочно, то и дѣло спрашивали мы.
– Я, ма шеръ, слава Богу, этому еще не научилась. На то есть горничныя, — былъ ея неизмѣнный отвѣтъ. И хотя часы стоятъ тутъ же рядомъ, и мы сами могли бы удовлетворить свое желаніе, кличетъ свою Машу — посмотри и доложи молодымъ господамъ, который теперь часъ.
А вот свидетельство того, что в деле решения проблемы “зефиров и амуров” (разлучения детей и родителей) к середине XIX в. подвижек к лучшему практически не было:
Одна изъ камеристокъ, послѣ смерти моей матери, была отцомъ подарена въ память о матери моей теткѣ, ея сестрѣ. Но сынъ этой горничной — десятилѣтній казачокъ Васька, котораго отецъ жаловалъ за его смышлеииость, былъ оставленъ у насъ. Нѣкоторое время спустя тетка, женщина чуткая и гуманная, просила, отца взять дареную женщину обратно, мотивируя просьбу тѣмъ, что мать горюетъ о сынѣ. Отецъ призадумался. “Кто бы могъ это подумать. Да, ты права; какъ ни какъ, а въ сущности, тоже люди”. И мальчика отдалъ матери.
Очередное сравнение рабов-негров в США и русских крепостных:
Большіе возмущались рабовладѣльцами, которые продаютъ и покупаютъ бѣдныхъ черныхъ, какъ скотину, плакали надъ участью бѣднаго Тома, удивлялись, какъ люди съ нѣжнымъ сердцемъ могутъ жить въ этой ужасной Америкѣ, гдѣ продаютъ, бьютъ и терзаютъ людей.
– У насъ тоже продаютъ и покупаютъ людей, — фистулой сказала Зайка.
– Что за глупости ты болтаешь. Откуда ты это взяла? Негры рабы, крѣпостные — только люди, прикрѣпленные къ землѣ.
– Продаютъ, — упорно повторила Зайка.
– Перестань болтать вздоръ.
– А развѣ папа не купилъ Калину, — поддержалъ я.
– Это совсѣмъ другое дѣло, — назидательно замѣтила сестра. Папа его купилъ потому, что у его помѣщика нѳчѣмъ было его содержать.
– А все же купилъ.
– Это ничего общаго съ неграми не имѣетъ.
– Купилъ, купилъ, — продолжалъ я.
– Нѣтъ, не имѣетъ, — сказала Ехида. Негровъ отрываютъ отъ ихъ семьи, отъ родины, а наши мужички русскіе, какъ и мы.
– Не отлынивайте, — сказалъ я.
– Что?! Да какъ ты смѣешь…
– Не обращайте, тетушка, вниманія, — сказала Вѣра.
– Ты права, т а chere, съ нимъ не стоитъ и разговаривать, — съ прозрѣніемъ сказала тетя. — Но это возмущаетъ. Сравнивать крестьянъ съ бѣднымі неграми, которыхъ тиранятъ и бьютъ…
– И нашего конюха высѣкли, — сказалъ я.
– Его наказали не изъ жестокости, какъ Тома, а для его же блага. – А все таки били…
– И зачѣмъ Калину папа…
– Какъ ты смѣешь осуждать отца! — крикнула Ехида и встала. И тебя за это нужно высѣчь. Я сейчасъ пойду къ отцу…
– Оставьте, тетя, — вступилась сестра, — а Вы — маршъ въ дѣтскую въ уголъ. Такъ мы и не узнали конца исторіи Тома.
– Крестьяне не рабы, а только прикрѣпленные къ землѣ. — Большіе, какъ и мы, знали, что это не такъ, но только не хотѣли этого знать.
О тяге к прекрасному:
Нашего сосѣда я часто встрѣчалъ у другихъ помѣщиковъ; у насъ онъ не бывалъ, такъ какъ пользовался дурною славою и отецъ знать его не хотѣлъ. Это былъ у лее немолодой человѣкъ, уродливый, но очень любезный и прекрасно воспитанный, всегда одѣтый въ синій фракъ съ золотыми пуговицами и бѣлоснѣлшые панталоны. Послѣ его смерти отецъ хотѣлъ купить его имѣніе, которое было назначено въ продажу, и мы поѣхали его осмотрѣть. Большого барскаго дома въ немъ не было, а только нѣсколько очень красивыхъ маленькихъ домовъ, всѣ въ разныхъ стиляхъ. Помню турецкую мечеть и какую-то, не то индійскую, не то китайскую пагоду. Кругомъ дивный садъ съ канавами, прудами, переполненный цвѣтниками и статуями. Только когда мы тамъ были, статуй уже не было, остались однѣ ихъ подставки. Въ этихъ домахъ, какъ я узналъ потомъ, жили жены и дочери его крѣпостныхъ, взятыя имъ насильно въ любовницы, одѣтыя въ подходящіе къ стилю дома костюмы, гдѣ китайками, гдѣ турчанками. Онъ тоже, то въ костюмѣ мандарина, то — паши, обиталъ, то въ одномъ домѣ, то въ другомъ. Бывшій управляющій графа объяснилъ намъ и причину отсутствія самыхъ статуй. Онѣ работали въ поляхъ. Статуями прежде служили голые живые люди, мужчины и женщины, покрашенные въ бѣлую краску. Они, когда графъ гулялъ въ саду, часами должны были стоять въ своихъ позахъ, и горе той или тому, кто пошевелится.
Смерть графа была столь же фантастична, какъ оиъ самъ былъ фантастъ. Однажды онъ проходилъ мимо Венеры и Геркулеса, обѣ статуи со скочили со своихъ пьедесталовъ, Венера бросила ему соль въ глаза, а Геркулесъ своею дубиною раскроилъ ему черепъ. Обѣихъ статуй судили и приговорили къ кнуту. Венера отъ казни умерла, Геркулесъ ее выдержалъ и былъ сосланъ въ каторгу.
Об эффективном менеджменте:
Насъ поразило, что его люди ходятъ точно балетчики, всѣ па цыпочкахъ. Отецъ подъ рукой приказалъ узнать, что это значитъ. Оказалось, что Ранцевъ, у котораго у лее много крестьянъ было въ бѣгахъ, для предосторожности приказалъ всѣмъ дворовымъ каленымъ желѣзомъ обжечь пятки и въ рану положить конскій волосъ. Ранцевъ былъ взята въ опеку.
Эти два рабовладѣльца были, конечно, исключительными между помѣщиками. Теперь для контраста позволю себѣ познакомить васъ съ нашимъ сосѣдомъ, человѣкомъ очень образованнымъ, гуманнымъ, какъ многіе увѣряли, далее слишкомъ слабымъ. Онъ самъ называлъ себя атеистомъ; при жизни оиъ заказалъ себѣ надгробную плиту: “Богъ, если онъ существуетъ да помилуетъ мою душу, если она существуетъ”. Вольтеръ былъ его Богъ, энциклопедія — его библія. Дѣтей своихъ онъ воспитывалъ по принципамъ Руссо, тѣлесныя наказанія для крѣпостныхъ считалъ вредными. “Крестьянъ и дворовыхъ нужно не наказывать, а исправлять, — говорилъ онъ, — моральнымъ воздѣйствіемъ”. И поэтому домъ его походилъ на кунсткамеру: люди гуляли въ немъ, кто съ краснымъ бумажнымъ языкомъ съ надписью “врунъ”, привѣшеннымъ къ подбородку, кто въ шапкѣ съ ослиными ушами, кто съ надписью на груди “воришка”. Старый его камердинеръ, лѣта восьмидесяти, отецъ и дѣдъ многочисленнаго семейства, мѣсяцами ходилъ въ дурацкой шапкѣ; старикъ отъ стыда заболѣлъ. Это огорчило его владѣльца, онъ пересмотрѣлъ дѣло, по которому его старый слуга впалъ въ опалу, и оказалось, что онъ ни душой, ни тѣломъ виноватъ не былъ. Чтобы исправить свое невольное прегрѣшеніе, баринъ подарилъ ему старый сюртукъ. “Ошибаться, — сказалъ онъ намъ въ назиданіе, — можетъ-каждый, но нужно всегда свою вину сознать и исправить”.