(Возрастное ограничение 16+).

Недавно я размышлял об этнониме «немцы». Официальная версия его происхождения очень подозрительна. Считается, что это слово происходит от слова «немой», потому что непонятная иностранная речь звучит для русского уха как мычание людей, по природным причинам лишенных возможности нормально говорить. Такое описание было бы справедливо для англичан, говорящих, как известно, как будто горячей картошки в рот набравши. Но немецкую речь трудно назвать мычащей. Она-то как раз насыщена звуками, с которыми людям с неисправным речевым аппаратом непросто было бы справиться, да и слова в немецком языке длинные, равно как и предложения.

Что касается утверждения, что немцами называли любых иностранцев с Запада тоже не выдерживает критики. Может, в старых источниках и можно найти упоминания о применении этого слова к голландцам, англичанам, шведам (свейские немцы) и другим германоговорящим племенам, но, во-первых, в современном русском языке слово «немцы» абсолютно однозначно означает жителей определенной страны — Германии. Англичан, например, мы немцами не называем. Во-вторых, даже в старых источниках мне не доводилось встречать применения этого этнонима к французам, итальянцам, испанцам. Просто, видимо, понятие Германия тогда было более расплывчатым, и всех германоговорящих называли немцами.

В прошлый раз я высказал предположение, что слово немцы могло произойти как обозначение славянами их тогдашних западных супостатов (немцы = «не мы»). Но это, конечно, не более, чем этимологическая забава, равно как и та гипотеза, которую я изложу ниже.

Недавно я писал про австрийский город Грац, бывший когда-то, по моему мнению, германским форпостом на границе с южно-славянским миром. Там до сих пор находится крупнейший музей средневекового рыцарского вооружения: панцири, шлемы, кольчуги, мечи, алебарды в огромных количествах. Всё это появилось там не в результате деятельности какого-нибудь рьяного коллекционера, а просто потому, что в Граце располагался некогда огромный средневековый арсенал. Граждане при наступлении войны шли туда и вооружались, причем такая практика — содержание централизованных арсеналов, в противоположность ситуации, когда каждый держал собственное оружие в своих частных владениях, была распространена и в других средневековых немецких городах.

С кем воевали немцы догадаться не сложно хотя бы по названиям «отжатых» городов. Грац когда-то назывался Градец (городок), расположенный неподалеку Филлах — Беляк и т.д. Сейчас трудно восстановить картину тех войн немцев со славянами, но большой арсенал Граца свидетельствует о том, что была она не шуточной. Вторая мысль, на которую его существование наводит — именно доспехи (латы, отсюда и латины), защищающие от большинства видов тогдашнего оружия дали немцам преимущество в этом противостоянии.

Казалось бы, война есть война, победил — гордись, устраивай музеи боевой славы из бывших арсеналов, чти память о воинской доблести предков. Однако в середине XVIII в., во время правления Марии Терезии, начало происходить нечто странное. Эта императрица приказала старинные арсеналы… уничтожить. Это более чем странно, ведь арсенал можно модернизировать, зачем же его уничтожать? Эпоха войн в Европе далеко не закончилась. Да и век пороха далеко еще не вступил в свои полные права. Даже несколько десятилетий спустя А. В. Суворов говорил: «Пуля — дура, штык — молодец!» А тут на тебе: в металлолом приказано сдать связанные со славными победами колюще-режущие предметы. Кроме того, хотя оружие в Граце и других подобных местах хранилось, конечно же, устаревшее, но уже тогда люди должны были понимать его историческую или хотя бы антикварную ценность. Хорошо еще, что общественность Граца отстояла свой арсенал, хотя в других городах приказ Марии Терезии был выполнен.

С чем было связано странное стремление императрицы уничтожить оружие? Думаю, с тем, что на территориях, прилегающих к Альпам, славянское сопротивление было к этому времени сломлено, причем, судя по всему, не совсем «чистыми» средствами. На смену открытому вооруженному противостоянию пришло полицейское подавление. Именно в это время — во второй половине XVIII в. — в Австрии предпринимаются активные усилия по кодификации права. Их итогом стал уголовный кодекс Constitutio Criminalis Theresiana, известный так же как Nemesis Theresiana.

Nemesis — это имя античной богини мщения Немезиды, которое, согласитесь, очень похоже на слово «немец». Что же это за кодекс такой? Чтобы понять суть этого документа, достаточно заглянуть в приложение к нему, состоящее из примерно вот таких картинок:

Поскольку я историк, а не автор из какого-нибудь BDSM-сообщества, решение о просмотре остальных картинкок-инструкций по проведению пыток оставляю на усмотрение читателя. Их можно найти, например, в немецком разделе Википедии.

Почему же немцы так ревностно чтили Немезиду, богиню мщения? Ведь даже в античные времена она считалась второстепенной, не была слишком уж популярной, хотя иногда появлялась даже на монетах. А может я и вовсе заблуждаюсь, считая, что Немезида была в каком-то особом почете у немцев? Может, это персональная блажь Марии Терезии — назвать свой уголовный кодекс в честь злобного мифического существа?

Во-первых, уголовный кодекс есть уголовный кодекс. Наличие преступников в любом обществе — это обычная социальная девиация. В большинстве своем люди воздерживаются от краж, убийств, грабежей, но всегда есть какой-то процент популяции, считающий, что «уж они-то не попадутся». Ан попадаются. Провинился — получай наказание. Наказание, а не мщение. Родитель же не мстит ребенку, когда наказывает его, например, за плохие оценки или неподобающее поведение. Он просто подает сигнал: «Так делать нельзя». А тут вдруг мщение… Кому? За что?

Начнем с того, что мотив мщения в немецком искусстве прослеживается довольно отчетливо. Вот, например, гравюра Альбрехта Дюрера (жил в начале XVI в.), изображающая всё ту же Немезиду:

Кстати, на Екатерину II нашу похожа, не правда ли, хотя гравюра создана лет за 200 до рождения российской императрицы.

Итак, за что же и кому мстили немцы? Если рассматривать вопрос с точки зрения официальной истории, то назвать их можно, разве что, воинственными, но не мстительными. Да, с давних пор они отвоевывали у соседей (славян, галлов) существенные территории, но это дело обычное. Какая же здесь может быть месть?

А вот если исходить из моей гипотезы, в основе которой лежит тождество между I в. н. э. (эпоха Нерона Агенобарба) и XI-XII вв. (эпоха Барбароссы), то многое начинает проясняться.

В чем суть ранней Римской империи в традиционном понимании? К I в. н. э. в связи с острым земельным кризисом в Риме сложилось две партии: популяры и оптиматы. Ярким представителем первой был, например, Гай Юлий Цезарь. Политика популяров основывалась на… Впрочем, люди чуть ли не монографии пишут на эту тему. В современной политике аналогии римским партиям подобрать непросто. Это не правые и левые, не либералы и коммунисты… Всё-таки попробую.

Популяры преданы своему вождю, который является для них воплощением некой воодушевляющей (при этом необязательно светлой и справедливой) идеи. Если вождь «выдыхается», они не поддерживают его харизму искусственно, а ищут нового. Очень наглядно это показано в поэме «Фарсалия» Лукана, где один легионер после перехода Рубикона говорит Цезарю:

И вот заслуженный Лелий,
Первый центурион, увенчанный листьями дуба-
Этим почетным венком за спасенье в бою гражданина
Громко воскликнул: «О вождь, полководец великого Рима!
Если по праву сказать мне можно правдивое слово,
Знай, — сожалеем мы все, что так твои силы сковало
Долготерпенье твое! Или к нам не хватало доверья?
Что ж? Пока жаркая кровь согревает дыханием тело,
Копья покуда метать умеют могучие руки,-
Граждан ничтожных терпеть и царство сената — тебе ли?
Или в гражданской войне побеждать — уж такое несчастье?
Нет, веди нас вперед, чрез враждебные отмели Сиртов,
Скопища скифских племен и жажду Ливийской пустыни:
Эта рука, чтоб весь мир за спиной покоренным оставить,
Поработила веслом Океана кипящие волны,
Северный водоворот одолела вспененного Рейна.
Я выполнять твой приказ и могу, и хочу непременно!
Те не сограждане мне, на кого нас пошлют твои трубы,
Цезарь! Знаменами я десяти счастливых походов,
Каждым триумфом твоим над любым из врагов поклянуся:
Если прикажешь мне меч вонзить в отцовское горло
Или же в братнюю грудь, иль в тяжелое чрево супруги,
Выполнить этот приказ непокорную руку заставлю;
Если ограбить богов иль храмы поджечь мне прикажешь,
Тотчас военный огонь охватит святыню Монеты;
Стан ли раскинуть велишь над волнами тусского Тибра
В долы Гесперии я отважным приду землемером;
Стены какие бы ты ни замыслил повергнуть в равнинах.
Камни развалит таран, направленный этой рукою,
До основанья снесет обреченный город, хотя бы
Это был Рим!». На речь откликнулись дружно когорты:
Руки подняв, обещали они сопутствовать в битвах
Всюду, куда ни пошлет.

Как-то так. Популяры бывают увлечены идеей, точнее затеей, как правило, не слишком долгосрочной. Их идеология — идеология пиратов, криминальных сообществ. Не важно какую должность занимает человек. Важно, чтобы его авторитет был подлинным.

Кстати, на заставке к этому тексту — фрагмент картины «Цезарь» Адольфа Ивона, 1875 г. Вверху справа — богиня Немезида.

У оптиматов по-другому. Они склонны почитать исстари заведенный порядок, уважать сами должности, даже если некоторые из них временно занимают люди не слишком достойные. Поэтому, как ни странно, оптиматы придерживались республиканских взглядов, подразумевая под республикой, конечно же, не государство во имя всеобщего блага, а сообщество могущественных политиков и хозяйственников, действующих в общих интересах. Их общество более иерархично, социальные лифты работают слабо, но зато есть порядок, законность, по крайней мере логика в политической жизни, пусть и ограниченная. Волюнтаризм и цезарианство они не любят. Популяры же, несмотря на демократическое название, предпочитают вождизм, хотя точно так же противопоставляют себя остальному обществу.

Так вот, по моей теории получается, что партия популяров в середине I в. до н. э. резко усилилась и захватила власть в Риме, что стало возможным после того, как Цезарь выкачал ресурсы из Галлии и других областей к западу от Рейна. Его проигравшим оппонентам ничего не оставалось, как укрепляться на землях к востоку от этой реки. Одним из активных участников антицезарианского движения был клан Агенобарбов. Их когномен («Рыжебородые») нашел свое отражение в таком виртуальном персонаже, как Фридрих Барбаросса.

Борьба популяров и оптиматов продолжается, можно сказать, и по сей день. В XVIII и XIX же веках она была еще более явной. Надежным индикатором, позволяющим отличить популяров от оптиматов было и остается отношение к Цезарю и Бруту. Есть партии и целые народы, которые Цезаря боготворят.

Немцы более склонны уважать Брута — убийцу Цезаря, стремившегося восстановить старинный конституционный порядок. Характерно в этом отношении стихотворение Генриха Гейне:

Мы спим, как Брут , — мы любим всхрапнуть.
Но Брут очнулся — и Цезарю в грудь
Вонзил кинжал, от сна воспрянув.
Рим пожирал своих тиранов.
Не римляне мы, мы курим табак.
Иной народ — иной и флаг,
И всяк своим могуч и славен.
Кто Швабии по клепкам равен?
Мы — немцы, мы чтим тишину и закон.
Здоров и глубок наш растительный сон.
Проснемся — и жажда уж просит стакана.
Мы жаждем, но только не крови тирана.
Как липа и дуб, мы верны и горды,
Мы тем и горды, что дубово тверды,
В стране дубов и лип едва ли
Потомков Брута вы встречали.
А если б — о, чудо! — родился наш Брут,
Так Цезаря для него не найдут.
И где нам Цезаря взять? Откуда?
Вот репа у нас — превосходное блюдо!
В Германии тридцать шесть владык
(Не правда ль, счет не столь велик!),
Звездой нагрудной каждый украшен,
Им воздух мартовских Ид не страшен.
Зовем их отцами, отчизной своей
Зовем страну, что с давних дней
Князьям отдана в родовое владенье.
Сосиски с капустой для нас объеденье!
Когда наш отец на прогулку идет,
Мы шляпы снимаем — владыке почет!
Немца покорности учат с пеленок,
Это тебе не римский подонок!

Может, стихотворение и ироническое, но некоторые черты тогдашнего немецкого менталитета отражает: может, местные князья по величию и сильно не дотягивают до Цезаря, зато законные.

Подтверждение немецкой склонности к воспеванию Брута можно найти в стихотворении А. С. Пушкина «Кинжал», в котором, кстати, упоминается и Немезида:

Лемносский бог тебя сковал
Для рук бессмертной Немезиды,
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды.

Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона,
Свершитель ты проклятий и надежд,
Ты кроешься под сенью трона,
Под блеском праздничных одежд.

Как адский луч, как молния богов,
Немое лезвие злодею в очи блещет,
И, озираясь, он трепещет,
Среди своих пиров.

Везде его найдет удар нежданный твой:
На суше, на морях, во храме, под шатрами,
За потаенными замками,
На ложе сна, в семье родной.

Шумит под Кесарем заветный Рубикон,
Державный Рим упал, главой поник закон;
Но Брут восстал вольнолюбивый:
Ты Кесаря сразил — и, мертв, объемлет он
Помпея мрамор горделивый.

Исчадье мятежей подъемлет злобный крик:
Презренный, мрачный и кровавый,
Над трупом вольности безглавой
Палач уродливый возник.

Апостол гибели, усталому Аиду
Перстом он жертвы назначал,
Но вышний суд ему послал
Тебя и деву Эвмениду.

О юный праведник, избранник роковой,
О Занд, твой век угас на плахе;
Но добродетели святой
Остался глас в казненном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,
Грозя бедой преступной силе — 
И на торжественной могиле
Горит без надписи кинжал.

Хотя слово Германия упоминается здесь всего один раз, стихотворение посвящено именно ей, поскольку поводом к его написанию стало политическое убийство немецким студентом Зандом консервативного писателя Августа фон Коцебу. Сам Пушкин, видимо, негативно относился к сторонникам Цезаря, каковыми считал лидеров Великой французской революции — «вольности безглавой». «Палач уродливый» это Марат. Суть он уловил верно: немцы хоть и создали Священную Римскую империю германской нации, но их императоры были фигурами, подчиняющимися коллективной воле князей, в отличие от склонного к чистейшему абсолютизму романского мира.

Возможно, германские племена и государства осуществляли свой Drang nach Osten именно под знаменем мщения, считая славян (а они, по моему глубокому убеждению, были выходцами из Римской империи) каким-то образом связанными с триумфом Цезаря…

(Планировалось продолжение, но потом отвлекся на другие темы и забыл, что хотел еще здесь написать).