Речь пойдет не Ф. И. Тютчеве, написавшем обыгранное в заголовке стихотворение, а об одном малоизвестном эпизоде биографии российского царя Петра I.
Считается, что первый российский император был ревностным поборником Православия. Устраивавшиеся время от времени «птенцами гнезда Петрова» совместные вакханалии с государем во главе, конечно, порождают некоторые сомнения в его христианских добродетелях, но в том, что государь проявил незаурядную активность в деле развития официальной церкви в России, сомневаться не приходится. Вот, например, описание его усилий на этом поприще с одного из патриотических ресурсов:
Критики, огульно обвиняющие Петра, почему-то забывают о его близкой дружбе со св. Митрофаном Воронежским. Предпочитают не замечать, что именно он выдвинул на высокие посты в церкви св. Димитрия Ростовского, св. Иоанна Тобольского, св. Иннокентия Иркутского, добился официального прославления св. Андрея Боголюбского. По указаниям государя широко развернулась миссионерская работа. Только в одной Тобольской епархии было крещено 40 тыс. инородцев, открыто 37 храмов. При Петре наши православные церкви открылись в Лондоне, Берлине, Париже.
Даже его поход на Неву для отвоевания прежде отнятого у России выхода к морю начался совершенно необычно для «просвещенного» XVIII века — с паломничества в Соловецкий монастырь, строительства церкви на Заячьем острове, благословения у старца Иова, святого прозорливца, которому являлась Сама Пресвятая Богородица. Победы Петра Великого отмечались целым рядом чудотворных икон. Одна открылась воинам после взятия Азова, другая — когда овладели Нотебургом. На поле Полтавской битвы по приказу царя привезли Казанскую икону Божией Матери, перед ней государь молился, ею благословляли солдат. На месте битвы он повелел основать монастырь, в заложенном им Санкт-Петербурге — Александро-Невскую лавру. Возродил знаменитый Валаамский монастырь, уничтоженный под властью шведов. Строил многочисленные храмы, и некоторые возводились по его собственноручным эскизам. В войсках ввел должности полковых и корабельных священников, установил обязательные службы.
Спорить здесь не о чем: христианство во всех его разновидностях во многих странах приветствовалось властью как верный помощник государства. Можно было бы, конечно, поспорить о причинах и следствиях (оказались ли выдвинутые на высокие церковные посты подвижники святыми вследствие «кадрового чутья» царя или, напротив, их высокий статус стал следствием его воления), поговорить о замене института патриаршества Синодом, о неприятии петровских усилий по реформированию религии старообрядцами, но обо всём этом написано уже не мало. Я же предлагаю рассмотреть одно странное происшествие, случившееся во время пребывания Петра I в Копенгагене. Вот как описывает это Ханс Баггер в книге «Петр Великий в Дании в 1716 году»:
В один из дней Петру пришло в голову поприсутствовать на посвящении в епикопский сан в Домском (кафедральном) соборе Копенгагена. Так как в тот момент не было ни одной вакантной епископской должности, Фредерик IV отдал распоряжение, чтобы посвящение в сан священника было проведено с такой же торжественностью, как если бы это было посвящение в епископы. Некий магистер Якоб Мус (
Jacob Muus) был выбран для назначения в священники, хотя он об этом не просил. Вся церковь и кресло короля были разукрашены и покрыты дорогими коврами, повсюду расставлены стулья с подушками на сиденьях. Помимо царя присутствовали королевские министры и другие благородные особы. Но Пётр не захотел сидеть на королевском кресле, он хотел быть в центре событий и видеть всё вблизи. Когда епископ Ворм (Worm) медленно поднялся по лестнице за алтарём, а затем вышел вперёд, царь громогласно выразил своё восхищение великолепием одеяния епископа. Особое впечатление на него произвело то, что Ворм говорил так долго, не имея письменного текста перед глазами. Когда священники вышли вперёд и возложили руки на Муса, царь последовал их примеру, а когда новый священник стал пожимать руку другим священникам, царь тоже протянул руку. Мус не пожал ее, а только сделал глубокий поклон.
Что это было?! Очень напоминает случай, когда другой наш царь-великан — Б.Н. Ельцин — дирижировал во время поездки в ФРГ встречавшим его военным оркестром. Кстати, настоящий дирижер по фамилии Ельцин — Сергей Витальевич — жил в Ленинграде (умер в 1970 г.), был Народным артистом РСФСР, художественным руководителем оркестра Театра оперы и балеты им. С. М. Кирова. Так что дирижирование в исполнении президента Ельцина могло быть, какой-то шуткой политтехнологов, или проспоренным пари, или… степенью посвящения в какое-то тайное общество.
Впечатление чего-то ирреального производит и выходка Петра в лютеранском соборе Копенгагена. На тот момент такие чудачества уже трудно было списать на незрелый возраст: царю давно уже шел четвертый десяток.
Вы можете себе представить, чтобы кто-нибудь из молодых европейских
лидеров, например, президент Франции Эммануэль Макрон, во время
пасхального православного богослужения ввалился в Храм Христа
Спасителя, начал подпевать священнослужителям, фотографироваться с
ними, брать в руки и рассматривать предметы культа? Маркон, конечно, не Pussy Riot, «двушечку» ему не нарисуешь, но дипломатический скандал был
бы знатный. А Пётр Великий ведь именно что-то подобное и сделал, да не
в каком-нибудь захолустье, а в одном из самых авторитетных государств
Европы, в гостях у своего «брата» — датского короля.
Оставим, однако, морально-этический аспект этого поступка и подумаем лучше, не кроется ли за этой экстравагантной выходкой нечто более серьезное. Например, не было ли это ритуалом, в котором Петру отводилась не шутейная роль, а роль посвящаемого? Тогда он действительно должен был присутствовать на сцене, а не сидеть среди зрителей, произносить слова, прикасаться к предметам и священникам. А то, что какой-то невзрачный магистр Якоб Мус посмел не пожать руку государю крупнейшей в Европе страны означало, что посвящение Пётр не прошел, и ему предстоят еще 5 лет Северной войны. Ну, это так, «в порядке бреда», конечно же.
От впечатления о том, что Пётр был кем-то управляем, трудно избавиться. В обыденном сознании русский царь выглядит как самодержец, не подчиняющийся никому и ничему, кроме порывов собственной воли. Казалось бы, кто мог помешать Петру присвоить самому себе титул императора до 1721 г.? Но, видимо, есть вещи, которые можно получить только извне. Свои титулы, начиная с «капитан-бомбардира», русский царь приобрел напряженной службой, добротность которой оценивали другие. Кто именно? Например, князь-кесарь Фёдор Юрьевич Ромодановский. Тот самый, который «превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни». Его считают одним из самых верных соратников молодого царя, но именно этот «старший товарищ» каждый раз производит царя в очередное воинское звание, не будучи при этом сам военным. Вот как пишет об одном таком назначении М. Д. Хмыров в книге «Графиня Екатерина Ивановна Головкина»:
Пётр лично одержал ее ⟨победу⟩ 27 июля 1717 г. при Гангуде, пленив 9 судов с предводителем шведов и всем экипажем, за что князь-кесарь объявил ему новый чин, словами: «Здравствуй, вице-адмирал».
Обратим внимание на то, что этот чин не был высшей флотской должностью. Формально (а может, и по-настоящему) начальником вице-адмирала Петра Алексеевича Романова был генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин.
Ромодановские с самого начала были одними из наиболее приближенных к Романовым вельмож. Без их участия не обходились никакие церемонии и торжества. Велико было их влияние и на внешнеэкономическую деятельность. Из этого семейства, например, вышел русский посол в Копенгагене Антон Михайлович, служивший там во времена Ивана Грозного. Интересно, что именно в то время в Балтийском море появились русские каперы — пираты с царской лицензией на грабеж вражеских кораблей. Так что датские «уши» видны в российской внешней политике даже в доромановские времена. К тому же это бесконечное бодание за Шлезвиг-Гольштейн…
Пётр, похоже, был здесь у нас всего лишь исполнительным директором какой-то интернациональной корпорации. Да, наделенным широкими полномочиями и ресурсами, но, всё-таки, подчиняющимся «смотрящему», назначенному извне. Смотрящий же — Ф. Ю. Ромодановский не дожил до присвоения Петру императорского звания, умер в том же 1717 г. После его смерти в должности князя-кесаря перестали нуждаться, и она устранилась сама собой после смерти его ничем не примечательного наследника в 1732 г.
Высший же титул был присвоен царю в 1721 г. уже без Ромодановского, «по многочисленным просьбам трудящихся», но в это трудно поверить. Кто присвоил — нужно разбираться.
Интересно отметить, что и сама Россия в дальнейшем, продвигая свои владения на Восток, формировала марионеточные правительства в степных государствах по сходным лекалам. Майкл Ходарковский в монографии «Степные рубежи России» пишет:
Петербург награждал верного хана, строя ему крепости, в которых хан мог жить или укрываться от врагов, и вручая ему дары и денежные награды. Кроме того, российские власти стремились окружить титул хана пышностью. Задачей было сделать это положение более привлекательным для кандидата и вместе с тем поместить процесс коронации полностью в руки правительства империи. В 1792 году Сенат издал детально прописанную процедуру инаугурации казахского хана. Казахские дворяне и именитые люди должны собраться возле Оренбурга. Здесь их встретят и поприветствуют русские военные, а в их честь прозвучит артиллерийский салют. Две кареты будут посланы из Оренбурга, чтобы доставить новоизбранного хана к губернатору. Затем последует роскошное пиршество, а султанам будут вручены подарки. В лагере, возведенном специально с этой целью, хан встанет на колени на ковре в присутствии своих дворян и именитых лиц и повторит доставленную из Петербурга клятву, зачитанную ему по-русски и по-татарски. Он поцелует Коран и возложит его себе на голову. Затем ему будут пожалованы соболиная шуба, лисья шапка, сабля и диплом хана, который он поцелует и возложит себе на голову. В этот момент прогремят пушечные и ружейные залпы, а хан вернется в Оренбург, чтобы продолжать празднество.
Кажется, с тех пор мало что изменилось.