У каждого из нас на свете есть места,
Что нам за далью лет всё ближе, всё дороже.
Там дышится легко, там мир и чистота
Нас делают на миг счастливей и моложе.

Игорь Тальков.

Этот раздел сайта не предназначен для широкого круга читателей. Разве что, родные и друзья найдут здесь что-то интересное, поскольку это рассказ о местах, связанных с ярославской частью моей биографии.

Это кирпичное здание дореволюционной постройки — больница имени Семашко в Красноперекопском районе. Здесь 26 апреля 1967 года, около 6 часов вечера я родился. Вес мой составил 5 килограмм (да, да, «Бедная мама!» — стандартная фраза, произносимая дамами в этом месте рассказа). При рождении я громко и долго кричал.

В этот дом на улице Чайковского маму и меня привезли из роддома. Наша семья занимала комнату в коммунальной квартире. С этим жильем связаны мои первые детские воспоминания. Помню соседей. Тетю Тоню (угощала пряниками, произнося при этом странную фразу: «Кушай на здоровье, бабушка коровья») и дядю Аркашу (славился умением хорошо играть на аккордеоне, который в день похорон этого доброго старика поставили в изголовье гроба).

Моя бабушка по отцовской линии — Елизавета Николаевна — работала простой уборщицей в магазине. При этом, как ни парадоксально, она обладала недюжинным риэлторским талантом. В результате серии ее немыслимых комбинаций, наша семья получила трехкомнатную отдельную квартиру вот в этом доме на Московском проспекте. Квартира размещалась (да и теперь, конечно, никуда не делась) на втором этаже и имела необычную форму — обладала эркером, то есть выступом.

Когда осенью 2007 года я делал эти снимки, то заметил, что многие вещи за 35 лет (мне было лет 5, когда мы туда переехали), не изменились. Например, в ту пору в этом доме размещалось кафе «Огонек». Теперь это заведение называется просто «Столовая», но по-прежнему работает (вывеску можно разглядеть в левой части верхнего снимка). Все так же двор от Московского проспекта отделяет синий деревянный сплошной забор.

Во дворе тоже почти без перемен, хотя похоже, что как раз накануне моего визита в нем начались какие-то строительные работы. Всё так же торчит труба котельной (в доме не было центрального отопления и горячей воды, ее грели в титанах — круглых чугунных печках). Такое ощущение, что даже песочницу, в которой мы с другом Валеркой строили замки и закапывали «секретики» из бутылочного стекла сравняли с землей лишь на днях.

В первозданном виде сохранилась и решетка нашего балкона на втором этаже. Между ее прутьев когда-то застряла моя дошкольная голова. В конце двора чернеет забор, под которым я тоже умудрился застрять, поскольку перелезть через него, как большие мальчишки, не мог, а увязаться с ними на запретную территорию соседнего детского садика очень хотелось.

А это - продовольственный магазин, куда мама отправляла меня шестилетнего за разливным молоком и другими продуктами. Он работает с незапамятных времен (думаю, еще с купеческих) до сих пор. С ним у меня ассоциируется такое словосочетание, как «талоны на сливочное масло». С качественным хавчиком в СССР всегда была напряженка.

К сожалению, мои родители развелись, разменяв это прекрасное жилье в пяти минутах езды от исторического центра города. Мама, только что родившийся брат Сергей и я переехали в пятнадцатиметровую комнату в коммунальной квартире вот в этом доме на углу улиц Рыбинской и Мышкинской (ныне — Лисицына). Папа с бабушкой получили жилье отдельное, но несравнимое по качеству с квартирой на Московском — хрущевку на Пятерке, в районе, считавшемся почти окраиной. И если мама осталась с двумя малолетними детьми на руках, то отцу выпали хлопоты по уходу за совсем старенькой парализованой бабушкой (моей прабабушкой), а позднее — и за Елизоветой Николаевной, так что все разговоры о том, что он нас «бросил» несправедливы.

Наш балкон — на 4-м этаже, его скрывает листва. Зато окно и балкон соседей по коммуналке (от дерева к углу дома, за исключением крайнего) видны на снимке хорошо. Соседи были необычными. Желтое трехэтажное здание, угол которого виден на переднем плане справа, принадлежит предприятию Общества слепых. Район, в котором мы оказались, был заселен в немалой степени незрячими и плоховидящими людьми. Таковыми были и наши соседи — прекрасные, спокойные люди, знавшие цену взаимопомощи и хорошим человеческим отношениям. Вместо чтения книг они скрашивали досуг за прослушиванием магнитофонных записей с начитанными текстами. Теперь это называется аудиокнигами, а у них уже тогда была организована фонотека, где можно было брать магнитофонные ленты с начитанными дикторами книгами. Журналы же, которые они выписывали, были толщиной с том энциклопедии, поскольку печатались азбукой Брайля.

В минуте ходьбы от нашего дома располагалась автобаза, организованная на территории, принадлежавшей некогда церкви. После Перестройки предприятие расформировали, а памятник архиректуры отреставрировали. В детстве я и не подозревал, что живу рядом с историческим местом (о церквушке на Городском Валу и связанных с ней событиях я написал в другом материале).

Моя мама не была оригинальна в своих педагогических устремлениях. Ей очень хотелось, чтобы сын стал образованным, попал в «хорошее общество». Поэтому, когда мне пришла пора идти в первый класс, она приложила много усилий к тому, чтобы меня приняли в школу № 42 с углубленным изучением французского языка. Не получилось. Пришлось идти в первый класс по месту жительства, в обычную школу № 1, которая только что открылась в новом здании. Маму пугало то, что там еще не было сложившегося педагогического коллектива, устоявшейся репутации.

Страхи по поводу плохого качества обучения в школе № 1 были преувеличены. Моими одноклассниками были дети начальников и специалистов одного из крупнейших ярославских заводов — ЯМЗ. Раз уж их родители (только что получившие новые квартиры в новостройках соседнего микрорайона) не побоялись отдать детей в такое учебное заведение, значит всё было не так уж плохо. А сегодня школа № 1 и вовсе считается одной из самых благополучных в Ярославле.

А вот с первой учительницей нам действительно не повезло. К работе она относилась спустя рукава и вряд ли искренне любила детей. Зато с учительницей, на которую, по требованию родителей, ее заменили спустя несколько месяцев, повезло сказочно. Лидия Леонидовна Галиуллина — герой войны, бывшая летчица легендарной женской эскадрильи ночных бомбардировщиков. Но главное, конечно же, не это. Педагогом она была отличным (Заслуженый учитель РСФСР), мы ее очень любили. На доме, в котором она жила, была мемориальная доска (как сейчас — не знаю).

Когда я закончил 4 класса, мама нашла-таки возможность осуществить свою мечту об «элитном» обучении старшего сына, договорившись о моем переводе в школу с математическим уклоном № 33. Ну, с математическим, так с математическим, благо склонностью к точным наукам природа нас не обделила.

Хоть и было это сделано не по моему желанию, маме нужно, конечно же, сказать спасибо. В 33-й школе не только занимались с детьми математикой сильнейшие в городе специалисты, но и предлагалось много факультативных занятий. Например, можно было посещать филиал Заочной школы программирования, базировавшейся при Новосибирском отделении АН (это 1979-80 гг.!). Школьники чуть ли не в обязательном порядке выписывали журнал «Квант», и хотя я в нем в свои 11-12 лет почти ничего не понимал, но некоторые знания, которые не почерпнешь в обычной школе, в голове, конечно же, откладывались. Например, репродукции картин Эшера, несложные, но эффектные физические опыты, которые легко можно было повторить в домашних условиях, ну и, конечно, уроки «Заочной школы программирования», домашние задания к которым мы с одноклассниками решали в отдельных тетрадках и отравляли почтой в Новосибирск.

Самым же важным внеурочным источником знаний для меня стал Астрономический кружок Татьяны Лаврентьевны Коровкиной при Станции юных техников. Это отдельная вселенная, повлиявшая на формирование моего ума больше, чем многие школьные преподаватели. А посему рассказ об астрономическом кружке я допишу в следующий раз, так как только что обнаружилось, что не догадался сфотографировать ни здание, в котором он размещался, ни обсерваторию, ни некоторые другие объекты, имеющие отношение к этой одной из самых светлых страниц моего школьного детства.

Когда я закончил 6-й класс, подошло время идти в школу моему брату Сергею. У мамы в очередной раз возникло желание пристроить на этот раз уже его в какую-нибудь особенно «приличную» школу. Выбор пал на 49-ю, действительно славившуюся успехами в наших окрестностях. Там отказали, мотивировав тем, что территориально мы прикреплены всё к той же школе № 1. Реализации маминых устремлений помогло то, что в этой школе из двух слишком многочисленных шестых классов в тот момент формировалось три седьмых. На этот дополнительный класс детей не хватало и Сергея готовы были принять, если я перейду к ним из 33-й.

У этого варианта были очевидные плюсы: во-первых, мы с братом оказывались в одной школе, что для него, как для первоклассника, было важно. Во-вторых, 33-я школа хоть и была элитной, но добираться туда нужно было минут 20 на всегда переполненном троллейбусе. В-третьих, по уровню преподавания 49-я не уступала 33-й (за исключением углубленного преподавания математики), так что 7-й класс я снова начал в новом для себя окружении.

Новые знакомства пошли на пользу. Шел 1980-81-й учебный год - время повального увлечения песнями Высоцкого, «мелодиями и ритмами зарубежной эстрады» (всё это потреблялось в виде магнитофонных записей) и сопутствующих занятий радиоэлектроникой. С моим новым школьным другом Мишкой Яковлевым мы самозабвенно изготавливали печатные платы, разыскивали дефицитные детали для звуковоспроизводящих устройств и цветомузык, обменивались записями, коллекционировали вырезки из газет и журналов о полузапретной в ту пору рок-музыке и даже сквозь шум глушилок слушали по ночам Севу Новгородцева по BBC.

В целом жизнь в 49-й школе была не менее насыщеной, чем в 33-й. К тому же возраст был уже такой, что предполагал школьные вечера и огоньки, походы с рюкзаками и палатками, летние трудовые лагеря и все прочее, что полагалось советским 13-15-летним подросткам. Я продолжал ходить в астрономический кружок и, если честно, не думаю, что много потерял, не оставшись в математической спецшколе.

Не остался я,впрочем, и в 49-й, отучившись в ней лишь 7 и 8 классы. Следующий крутой вираж в своей биографии я сделал уже самостоятельно, без мамы. Связан он был с тем, что жили мы в обстоятельствах довольно стесненных: мать с двумя подрастающими сыновьями в коммуналке. Вечная нехватка денег, да еще в условиях перманентного советского дефицита… Отец со временем начал неплохо зарабатывать и исправно платил приличные алименты. И все-таки будущее настораживало. Мысль о том, что я закончу школу, поступлю в институт и отучусь там 5 лет в голове не укладывалась. И дело не в том, что не смогу поступить. Учился я без троек, а такой коррупции в системе высшего образования, когда поступить можно только по блату или за деньги, в советское время не было. Вопрос заключался в другом: на какие средства жить все эти институтские годы?

Я принял решение после 8-го класса идти в техникум. Мама была в шоке: аттестат без троек позволял безбедно закончить 10 классов и открывал перспективу поступления в вуз. Одноклассники и учителя тоже недоумевали. Но я настоял на своем. Поначалу хотел пойти в Железнодорожный техникум на отделение автоматики и телемеханики (развить свое увлечение радиоэлектроникой). Туда не взяли по здоровью (у меня врожденный порок сердца). От поступления в Химико-механический отговорила мама: ездить далеко. А вот вариант с Автомеханическим техникумом устроил всех: и от дома близко, и отделение автоматизации есть. Взяли меня без экзаменов: выручил аттестат без троек. Немаловажным аргументом в пользу поступления в техникум было и то, что там платили степендию — для нашего бюджета прибавка была не лишняя.

Так закончилось моё школьное детство.

Написано в 2009 г.