«…Но есть у меня один могильничек…» Эта фраза комического персонажа, археолога Сергея Ивановича Копая в исполнении Вадима Галыгина — стала в 2000-е мемом. В реальных исторических исследованиях, когда картина прошлого перестает быть непротиворечивой и ее фальшивость становится заметной даже неискушенной публике, как по заказу появляется некий корректирующий артефакт, «более правильный и более достоверный», устраняющий накопившиеся противоречия.
В Италии XIV в. жил Франческо Петрарка. (Изначально его звали Петрокко, как какого-нибудь белорусского крестьянина. Персонаж по имени Петрок фигурирует, например, в повести Василя Быкова «Знак беды» о событиях Второй мировой войны). Петрарка известен широкой публике прежде всего как поэт, но исследователь XIX в. Г. Фойгт в статье «Франческо Петрарка. Гениальность и её воспламеняющая сила» пишет:
Заслуги его были бы столь же велики, если бы он не написал ни одного стиха на тосканском наречии.
Дело в том, что Петрарка считается еще и одним из основоположников эпохи Возрождения. Благодаря ему были возвращены из средневекового забытья многие античные тексты, в частности, труды Цицерона. Ведь в Темные-то века дела обстояли вот как:
⟨Произведения Цицерона⟩ появлялись на свет Божий из какой нибудь монастырской библиотеки, переписывались раз или два и потом опять предавались забвению, из которого снова извлекались и таким образом открывались вторично. Заслуга открытия состояла лишь в распространении их, а новыми можно было с некоторым основанием назвать только те сочинения, память о которых совсем утратилась, или же те, которые были отысканы в других странах и оттуда доставлены в Италию.
То есть обитатели средневековых монастырей были достаточно умны, чтобы не выбрасывать на свалку полуистлевшие рукописи античного оратора, но собрать их воедино, составить общий каталог — на это у них то ли ума не хватало, то ли руки не доходили. Переписать и хранить — это пожалуйста, собрать под одной обложкой или хотя бы каталогизировать — ни в коем случае. Могущественная Католическая церковь, почему-то, не могла себе такого позволить. А вот частное лицо из не самой богатой семьи — Франческо Петрарка — эту работу взял да и выполнил. Ездил по монастырским библиотекам, разыскивал тексты Цицерона, снимал с них рукописные копии, составлял перечни найденного.
…Каково было торжество Петрарки, когда в 1345 г. в веронской соборной библиотеке ему попалась в руки уже загнившая рукопись с письмами Цицерона… Петрарка долго разыскивал их, а теперь они нашлись совершенно неожиданно… Это были письма к Аттику, к Бруту и к брату Цицерона Квинту… Не смотря на болезнь и усталость, Петрарка своею рукою переписал рукопись, не желая доверять наемным писцам чтение покрытых ржавчиною листов; притом же ему хотелось поскорее обратить ее в прочную собственность.
Стоит заметить, что Верона, где совершил это свое открытие Патрарка, славна еще и тем, что в этом городе двумястами годами позднее жил Иосиф Скалигер, изобретатель современной хронологии, которую многие считают, мягко говоря, небезупречной.
Казалось бы, молодец Петрарка, пролил свет гуманизма на омраченные столетиями варварства, слегка сдобренного Христианством, умы европейцев. Но еще полезнее оказалась его методика извлечения подходящих источников из исторического небытия. Она заключается в следующем:
- возникает спрос на корректировку идеологии;
- в труднодоступных местах обнаруживаются считавшиеся давно утраченными подходящие источники;
- они оказываются списками, или даже списками со списков документов настолько древних, что оригиналы должны были бы давно рассыпаться в пыль или сгнить даже при самом бережном хранении;
- найденные источники переписываются на свежие носители и в таком виде публикуются;
- сами исходные тексты бесследно исчезают в силу ветхости или форсмажора, так что никто не может проверить что в них содержалось изначально; возможно, их слегка подредактировали, удалив, добавив или исправив часть текста, а возможно и вовсе придумали от начала до конца.
Таких чудесных источниковедческих метаморфоз можно припомнить немало. Вот, например, В. Н. Татищев, проникнувшись зарождавшимся в середине XVIII в. интересом к российской истории, ввел в научный оборот т. н. Иоакимовскую летопись:
⟨Он⟩ обратился к своему родственнику Мелхиседеку (Борщову), архимандриту Бизюкова монастыря Смоленской губернии. В мае 1748 года Мелхиседек прислал Татищеву три тетради, якобы принадлежавшие монаху Вениамину… Когда Мелхиседек в сентябре 1748 года скончался, следы источника, откуда тетради были списаны, затерялись.
Про то, как в огне пожара 1812 г. сгорел подлинник «Слова о полку Игореве» думаю, напоминать не нужно, равно как и о деяниях пресловутых Миллера, Байера и Шлецера, изъявших летописи из всех монастырей России и явивших их научной общественности в уже отредактированном виде. Из зарубежных можно припомнить погибший во время флорентийского наводнения 1964 г. подлинник «Германии» Тацита.
Идеологические манипуляции с историческими источниками касаются не только манускриптов. Например, в СССР в 1950-е в момент, когда нужно было от утратившего дееспособность пролетарского интернационализма возвращаться к старому доброму квасному патриотизму, как по заказу из исторического небытия явились миру Новгородские берестяные грамоты и нетленные «деревянные мостовые» 1000-летней давности.
Вышеописанное явление можно проиллюстрировать и несколькими не слишком известными фактами, связанными с деятельностью немецкого историка Христиана Фридриха Маттеи, приезжавшего в Россию в конце XVIII и начале XIX в. для исследования хранившихся в Москве древних греческих книг. Эта его деятельность описана в статье Г. А. Тюриной.
Маттеи известен специалистам как похититель рукописей. Заняв в 1772 г. должность ректора гимназий при Московском университете, он получил доступ к фондам Синодальной библиотеки, которая в ту пору пребывала в плачевном состоянии: книги в беспорядке валялись даже на полу, некоторые в лужах, уничтожались мышами и птицами. Библиотека была по сути заброшена, ей никто не пользовался. И вот оттуда-то Маттеи извлекал наиболее ценные рукописи для своей коллекции, переписывал, переплетал, а что-то действительно присваивал, отправляя упорядоченный материал в Германию.
Г. А. Тюрина считает такое «воровство» спасительным для книг, и с ней трудно не согласиться. Интересно другое. Маттеи в московских фондах интересовали преимущественно списки античных работ на греческом языке. Деятельность его пришлась на конец эпохи Просвещения, когда «интерес ко всему античному» проявился в России настолько мощно, что правительство Екатерины II в рамках «греческого проекта» планировало даже отнять у Османской империи Константинополь.
Второй фактор — новый, критический интерес к христианским текстам. Историки впервые стали рассматривать Святое писание не как религиозную догму, а как источник, чреватый фальсификациями и искажениями. В этом отношении еще нетронутые заинтересованными исследователями российские книгохранилища представляли собой Клондайк для участников научных и идеологических дискуссий. Так что вряд ли Маттеи приезжал в Россию дважды, прельстившись лишь должностью ректора гимназий.
Среди полуистлевших манускриптов московской Синодальной библиотеки немецкий профессор прежде всего искал работы одного из самых авторитетных христианских богословов — Иоанна Златоуста. Его интерес именно к этому информационному пласту разделяла и Екатерина II, выделившая на эти исследования порядка 1000 таллеров.
Найденные в Москве материалы позволили Маттеи назвать авторитетного комментатора евангельских текстов Оригена «самым худшим поправщиком» Нового завета, а уважаемый древнейший список латинской библии, — Вульгаты, — хранящийся в Кебмбридже, «ничего не стоящим». В ответ западные исследователи отрицали ценность греческих рукописей из московских архивов, которые попали туда из монастырей Афона и поэтому не могли быть слишком уж древними.
Технология, выработанная Петраркой, прослеживается и в деятельности Маттеи: в неких труднодоступных для европейцев хранилищах (московская Синодальная библиотека, монастыри Афона) находятся источники, радикально меняющие представления историков о, казалось бы, устоявшейся картине прошлого. Например, Маттеи, опираясь на московские материалы, помог своему коллеге И. Шнейдеру доказать подложность «Аргонавтики», приписывавшейся легендарному античному Орфею. Однако немецкий профессор и сам вольно или невольно мог участвовать в процессе фальсификации. Подобно Петрарке, многие свои источники он переписывал собственноручно, и именно в таком виде они известны научной общественности. К таким «самописным» материалам относятся и беседы Иоанна Богослова из научного наследия немецкого профессора. Обладал он и монополией на подготовку источников к печати.
Х. Ф. Маттеи работал в России 2 периода своей жизни — с 1772 по 1784 гг., после чего вернулся в Германию, и с 1804 до самой своей смерти, наступившей 14 сентября 1811 г., за год до великого московского пожара, уничтожившего огромное количество культурных ценностей. Видимо, было в Москве что-то такое, существование чего угрожало устойчивости выработанной в Европе картины прошлого. А вот книги Синодальной библиотеки как раз не пострадали, поскольку были заблаговременно вывезены в Вологду.