Опять в заголовок вынесена строка из песни В.С. Высоцкого, но ничего не поделаешь: как и многие талантливые люди, рано ушедшие из жизни, он, видимо, «слишком много знал».
Прослушивая сегодня на прогулке книгу В. Н. Козлякова «Царь Михаил
Федорович», я обратил внимание на то, что князья Троекуровы в первой
половине XVII в. были, несмотря на принадлежность к роду Рюриковичей,
не в чести. Наиболее знатный из них едва дождался боярского звания, да
и то воспользовался этим толком не успел — умер вскорости после
оказания Романовыми такой чести. Сразу вспомнилась повесть Пушкина
«Дубровский», где Троекуровы — подлинные тираны, полновластные
властелины в своих окрестностях, а не знатные изгои. «Что-то здесь не
так», — подумал “Штирлиц”, и, вернувшись домой, сразу же заглянул в
Википедию.
Предчувствия не обманули. Оказалось, что действительно со времен восшествия на престол Романовых род Троекуровых неуклонно хирел, и последний его представитель — Алексей Иванович — упомянут под 1740 годом, т. е. умер задолго до времен, в которые разворачивались события пушкинского произведения (начало XIX в.). Знатными фамилиями в ту пору просто так не разбрасывались. Даже в 1916 г. некому гофмейстеру Лышинскому не разрешили взять дополнительную фамилию Троекуров, каковой он хотел обзавестись чтобы сделать свой род княжеским. Так что когда мы читаем у Пушкина
Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русский барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его имение. Соседи рады были угождать малейшим его прихотям; губернские чиновники трепетали при его имени…
возникает вопрос: как князьям Троекуровым, вопреки историческим фактам,
удалось восстановить свое могущество? Ответ: «Никак». Пушкин намеренно
выбрал фамилию выморочного рода, чтобы не называть фамилий подлинных
крепостников-злодеев своего времени. В пользу этого свидетельствует и
тот факт, что имения настоящих князей Троекуровых находились севернее
Ярославля, близ села Бурмакино. Там особо не разгуляешься: зона
рискованного земледелия. В повести же «Дубровский» Троекуров и его
соседи обладают обширными полями, т.е. дело происходит явно не в
лесистой зоне. Да, леса близ поместий пушкинского Троекурова еще
сохранились и в них даже могла некоторое время укрываться шайка
разбойников, но при необходимости правительственные войска могут
насквозь «прочесать» (chase по английски, кстати, — преследовать) такие
островки дикой растительности.
Складывается впечатление, что настоящих представителей доромановской знати, к каковым принадлежали исторические, а не литературные князья Троекуровы, Пушкин вывел в этой повести под именем Дубровские. Более того, в этом литературном произведении в аллегорической форме показан, видимо, конфликт между «новым», захватившем власть в конце XVII в., классом и прежним, доромановским.
Сразу оговорюсь, что доромановским я здесь называю не правление Ивана IV, а более ранние времена. Романовы — непосредственные продолжатели политики Грозного, «кнут» за спину спрятывшие, но «пряником», по большому счету, так никого и не угостившие. Именно при них крепостнические безобразия начали развиваться по наростающей, достигнув апогея как раз ко временам, когда развивается сюжет «Дубровского». Крупномасштабное производство хлеба, поставлявшегося в Европу, требовало жесткой эксплуатации местных земледельцев, низведения их до статуса рабов, вопреки всем писаным и неписанным законам, установления в поместиях подлинно сатрапских режимов, что и видим у пушкинского Троекурава. Но на Руси еще не забыли времен, когда барин и крестьянин жили в относительном мире и представляли собой симбиоз: землевладелец защищал как мог своих подопечных от произвола властей и агрессивных соседей, земледельцы же не за страх, а за совесть обеспечивали свое сообщество с барином во главе всеми необходимыми материальными благами. Таких примеров у того же Пушкина мы видим много. Вот дядька Петруши Гринева Архип Савельич хоть формально и является крепостным, но на деле обладает обширными хозяйственными полномочиями, не боится вступать в перебранки с молодым и даже со старым барином, когда речь заходит о выгоде или убытках для поместья (вспомним пресловутый «тулупчик заячий»).
Итак, Дубровский — символ уходящего «золотого века», ветхозаветной старины, русского рыцарства, если угодно. Я с удивлением узнал сейчас, читая статью в Википедии, что Пушкин хотел продолжить этот роман. Помилуйте, что же здесь продолжать? Дубровский, совершив мщение не только и не столько за поруганную честь своей семьи, сколько за всю порушенную Русь, скрылся от преследователей, дав своим приверженцам надежду на то, что когда-нибудь он вернется и по-настоящему накажет обидчиков. Ну, или, как в песне БГ, бросит свой щит и свой мечь, швырнет в канаву наган, сядет на аэроплан и напишет на небе слова утешения. Понять этого не смогла лишь дура Ахматова, считавшая «Дубровского» худшим произведением Пушкина. Для нее творчество «смуглого отрока» — священный маркер, отличающий «благородных людей» от «черни», тогда как сам поэт ощущал себя плотью от плоти народной*.
* Сама же поэтесса, утверждая, что «была тогда с моим(?) народом, там, где мой народ, к несчастью, был» очень сильно кривит душой. И не только в этих строчках. Хорошо, что мы живем во времена, когда возможна публикация таких книг, как «Антиахматова» Тамары Катаевой.
Есть в рассматриваемой повести и другие аллюзии на конфликт доромановской Руси и романовской России. Троекуровский медведь, застреленный Дубровским, например, вполне может символизировать то обстоятельство, что современные способы ведения войны (с применением высокотехнологичного оружия) могут успешно применяться для усмирения дрессированных держиморд всех мастей, помогающих своим хозяевам держать в страхе подданных.
Считается, что сюжет повести «Дубровский» — бродячий, т. е. встречается у других авторов, современных Пушкину и не очень. Например, лермонтовский «Вадим» примерно о том же — о мести разоренного дворянина за оскорбленное достоинство. Я же обнаружил фрагмент, описывающий ссору крупного землевладельца с мелкопоместным соседом в месте и вовсе неожиданном — в «Золотом осле» Апулея. Эту книгу, как известно, автор «Евгения Онегина», перечитывал неоднократно, и как знать, может оттуда и почерпнул идею для своего хрестоматийного прозаического произведения. В нем есть еще одна, менее заметная аллюзия, связывающая пушкинский текст с античностью, и это сама фамилия заглавного героя — Дубровский.
О традиционной жизни восточных славян, составлявших большинство на русских землях во времена Рюриковичей, об их верованиях сохранилось не слишком много сведений, но если уж называть наиболее общеизвестные, то это священные рощи. Их обычно представляют себе как места поклонения духам предкам, вроде антуража оперы «Снегурочка» или балета «Весна священная». В реальности же «священность» этих рощ, скорее всего, была обусловлена хозяйственными мотивами: нельзя бесконтрольно вырубать лес. Он нужен и как строительный материал, и как часть экосистемы, сохраняющий почву от разрушения, и как естественный источник произрастания грибов и ягод, разнообразивший рацион старинного населения, и как место для охоты.
Вообще говоря, роща — это не лес. Лес растет сам по себе, рощу выращивают люди (по крайней мере защищают от вырубки). Даже в имении бедных дворян Дубровских была своя березовая роща, распоряжаться которой имел право только землевладелец. Её незаконная порча и стала источником конфликта с Троекуровым.
У Некрасова хорошо сказано о том, что лесом можно было пользоваться только с разрешения помещика:
У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избенку лесу попросила.
Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!
«Вот приедет барин — барин нас рассудит,
Барин сам увидит, что плоха избушка,
И велит дать лесу», — думает старушка.
Конфликты из-за пользования дикорастущей древесиной между крестьянами и помещиками были нередки и иногда даже более остры, чем связанные с барщиной и оброком. Заканчивались они порой как на картине Василия Максимова «Лесной сторож» (1893 г.).
Картина Василия Максимова «Лесной сторож» (1893 г.)
Но это не главное. Главное в том, что эти рощи изначально были, скорее всего, не сосновыми, не березовыми, а дубовыми. Наши обожаемые современные смешанные леса Средней полосы, состоящие из ели, сосны, березы осины и т.д. — это растительность вторичная, если не третичная. Изначально пространства Восточной Европы были покрыты лесами дубовыми. Нынче же дуб — дерево довольно редкое. Найти его даже не в каждом городском парке можно. Причина проста: именно дуб является лучшим материалом для кораблестроения, производства мебели, строительства зданий, даже каменных (сваи, перекрытия). Кроме того, только древесина дуба при горении дает достаточно жара для плавления железа. Сосна для этого не годится.
Не мудрено, что рощи берегли, а сведенные засаживали вновь. Есть такая историческая байка, ссылку на которую я на скорую руку найти не смог. В Британском парламенте не так давно, веке в XIX-XX, затеяли ремонт, и им понадобились дубовые панели для обшивки стен (или что-то подобное). Предыдущие были смонтированы 300 лет назад и изрядно обветшали. Стали искать такой же материал и никак не могли найти. В конце-концов кто-то догадался поинтересоваться где древесину брали в прошлый раз. Выяснилось, что в поместье лорда такого-то. Отправили к нему делегацию, и лорд подтвердил, что да, было такое, в семейном архиве есть соответствующие записи. Более того, лорд обязуется вновь, спустя 300 лет, поставить парламенту такие же панели. «Неужели лесные угодья, которыми вы располагаете, столь обширны?» — спросили его. «Нет, — ответил землевладелец. — Просто мой предок, срубив дубы в предыдущий раз, подумал о том, что через 300 лет они вам снова понадобятся, и сразу же засадил пустошь новыми саженцами».
Но то Британия, страна, где к частной собственности относятся со священным трепетом. В России же, игравшей роль сырьевого придатка Европы как минимум со времен Тридцатилетней войны, заступиться за леса было некому. Их бесконтрольно сводили все кому не лень. И с целью очистки земли под распашку, и с целью торговли древесиной. Впрочем, Пётр I издавал указы, запрещающие изготавливать гробы из дуба, но лишь потому, что древесина была ему нужна для строительства кораблей и Петербурга. В общем, судьба дубовых лесов, как диких, так и целенаправленно сберегаемых местными племенами, оказалась незавидной. Сейчас их почти не осталось, разве что в заповедниках.
До сих пор я в этой статье не написал ничего слишком уж неожиданного, но козырь в рукаве у меня, конечно же, есть, иначе я бы не стал излагать всю эту банальщину. Недавно, читая поэму древнеримского поэта Лукана «Фарсалия» (это о войне Юлия Цезаря с Гнеем Помпеем), я нашел удивительный фрагмент. Цезарь, штурмуя один из греческих городов, нуждается в строительном материале и вырубает священную дубовую рощу:
Неподалеку от стен холмы, над землей возвышаясь,
Плоской вершиной своей небольшое создали поле.
Было нетрудно его окружить укреплением длинным,
И показалась скала удобным для лагеря местом.
Ближняя города часть поднималась высокой твердыней
Вровень с холмом: между ним и стенами пашни лежали.
Цезарь решил возвести — его тешит огромная трудность -
Вал на равнине внизу и. высоты связать меж собою.
Прежде всего он прорыл, чтобы город замкнуть отовсюду,
Ров непомерной длины от лагеря к самому морю,
Пастбища, низы, ручьи окружил он глубокой канавой,
Дерном, сырою землей и густым частоколом из сосен
Насыпи он укрепил, протянув их, как длинные руки.Вечная память и честь достанется городу греков:
Без принуждения он и не зная позорного страха,
Натиск войны задержал стремительный, в пламя кидавший
Все на земле, и в то время, как все было Цезарем взято,
Он лишь его задержал. Как славно — препятствовать судьбам!
Как хорошо, что спеша властелина поставить над миром,
Дни эти там потеряла судьба! Тогда повсеместно
Срублены были леса, и разграблены в рощах деревья;
Так как из рыхлой земли и прутьев валы возводились,
Прочною связью стволов с двух сторон укрепили их насыпь,
Чтоб не осела она под огромною тяжестью башен.Был там священный лес, он веками стоял, нерушимый,
И под сплетеньем ветвей царили густые потемки.
Солнце согреть не могло холодного мрака дубравы.
Не населяли тот лес ни сильваны, ни сельские паны,
Не было нимф — властительниц рощ, но стояли святыни
Варварских грозных богов с алтарями кровавых служении;
Был этот сумрачный лес окроплен человеческой кровью.
Ежели верить молве и ее суеверным преданьям,
Птицы боялись сидеть на этих заклятых деревьях,
Звери — в берлогах лежать; не льнул к этим зарослям ветер,
И не скользила по ним, из черных туч вырываясь,
Молния; ибо листвы ни единый зефир не касался,
Собственной дрожью она трепетала. Здесь много потоков
Черной водою течет, и богов кровожадных кумиры
Будто обрубки торчат, не украшены силой искусства.
Самая ветхость и гниль истлевшего дуба ужасны
В этих кумирах: богов в их обычных святых изваяньях
Так не страшатся; а здесь особенный ужас внушало
То, что не знали богов, которых боялись. Шептали,
Будто утроба земли гремела порой, содрогаясь,
Будто сгибалися вдруг и вновь выпрямлялись деревья,
Будто без искры огня пожаром светилась дубрава,
И копошились везде, дубы обвивая, драконы.
Не посещали ее из соседних племен богомольцы,
Лес уступили богам. Пусть Феб в высоте пламенеет
Или царит непроглядная ночь, — даже жрец не решится
Близко к нему подойти и увидеть хозяина рощи.Этот-то лес и велел повалить секирами Цезарь:
Ибо стоял он, густой, посреди холмов обнаженных,
Близко от места работ, войною еще не задетый.
Дрогнула тут и у смелых рука; величие места
В душу вливало им страх, что на них топоры обратятся,
Если решатся они священные тронуть деревья.
Цезарь, узнав, что войска охвачены ужасом грозным,
Первый секиру схватил и, осмелившись дать себе волю,
Дерзостно ствол надрубил до небес доходившего дуба
И, погрузив лезвие в оскверненное древо, воскликнул:
“Пусть не боится никто, что лес против вас обратится:
Я святотатство свершил!”. И все подчинились веленью
Не потому, что толпа успокоилась сразу, — но взвесив
Грозного Цезаря гнев и богов неизвестную ярость.
Вот как интересно: до первых упоминаний о славянах еще более 500 лет, а все элементы их верований уже налицо: и священные рощи, и обожествленные деревянные истуканы, и человеческие жертвоприношения, которые, как нас уверяют, например, товарищи Стравинский и Рерих, в древности совершали наши предки. Впрочем, можно сказать, что подобные обряды были и у современников Цезаря — галлов с друидами во главе. Тут уж пусть каждый выбирает гипотезу по нраву. Правда при чтении античных источников иногда складывается впечатление, что между славянами и галлами и разницы-то особой нет. Вот, цизальпийские венеды — они кто? Если судить по книгам Полибия — галлы, но только ленивый ревнитель старины не знает, что венеды были предками славян. Да, тут официалы начнут возмущаться по поводу того, что прибалтийские венеды и древние жители окрестностей нынешней Венеции — это не одно и то же. А ведь были еще какие-то аквитанские племена, которые тоже селились у моря и назывались венедами (или венетами). Но я сказал то, что сказал.
В заключение в качестве бонуса — моя любимая басня И.А. Крылова:
Свинья под Дубом вековым
Наелась жёлудей до-сыта, до-отвала;
Наевшись, выспалась под ним;
Потом, глаза продравши, встала
И рылом подрывать у Дуба корни стала.
«Ведь это дереву вредит»,
Ей с Дубу Ворон говорит:
«Коль корни обнажишь, оно засохнуть может». —
«Пусть сохнет», говорит Свинья:
«Ничуть меня то не тревожит;
В нем проку мало вижу я;
Хоть век его не будь, ничуть не пожалею;
Лишь были б жёлуди: ведь я от них жирею». -
«Неблагодарная!» примолвил Дуб ей тут:
«Когда бы вверх могла поднять ты рыло,
Тебе бы видно было,
Что эти жёлуди на мне растут».Невежда также в ослепленье
Бранит науки и ученье,
И все ученые труды,
Не чувствуя, что он вкушает их плоды.
Про «научные труды» наш баснописец, конечно же, приплел для маскировки. Из тех же соображений, из которых Пушкин назвал жестокого помещика фамилией истребленного княжеского рода.