Фразы «Альпийское нищенство — святое дело», приписываемой Остапу Бендеру, в романе «12 стульев» нет. Звучит она, разве что, в одной из экранизаций. Написано же там вот что:
– Как вы думаете, предводитель, — спросил Остап, когда концессионеры подходили к селению Сиони, — чем можно заработать в этой чахлой местности, находящейся на двухверстной высоте? Ипполит Матвеевич молчал. Единственное занятие, которым он мог бы снискать себе жизненные средства, было нищенство, но здесь, на горных спиралях и карнизах, просить было не у кого.
Впрочем, и здесь существовало нищенство, но нищенство совершенно особое — альпийское: к каждому проходившему мимо селения автобусу или легковому автомобилю подбегали дети и исполняли перед движущейся аудиторией несколько па наурской лезгинки; после этого дети бежали за машиной, крича:
– Давай денги! Денги давай!
Массовый отечественный читатель, слабо разбирающийся в тонкостях европейского быта, в большинстве своем думает, что альпийское нищенство — это какой-то забавный вымысел авторов, фигура речи. Какое может быть нищенство в одном из самых благополучных регионов мира? Я тоже так считал, поскольку не бывал нигде западнее белорусского Бреста. Но, оказывается, еще во времена Н. М. Карамзина это негативное социальное явление действительно имело место. В «Письмах русского путешественника» он сообщает:
Наконец видел я в Швейцарии нечто такое, что мне не полюбилось. Почти беспрестанно подбегали к коляске моей ребятишки и требовали подаяния. Не слушая отказа, бежали они за мною, кричали и разным образом дурачились: один становился вверх ногами, другой кривлялся, третий играл на дудке, четвертый прыгал на одной ноге, пятый надевал на себя бумажную шапку в аршин вышиною и проч. и проч. Не нужда заставляет их просить милостыни; им нравится только сей легкий способ получать деньги.
Жаль, что отцы и матери не унимают их! Маленькие шалуны могут со временем сделаться большими, могут распространить в своем отечестве опасную нравственную болезнь, от которой рано или поздно умирает свобода в республиках. Тогда, любезные швейцары, не поможет вам бальзамический воздух гор и долин ваших — увянет красота нежной богини, и слезы ваши не оживят хладного трупа.
Рассказывая о Швейцарии, Карамзин сообщает и еще об одном похожем на нищенство европейском явлении конца XVIII в. Фрагмент его путевого дневника, который я приведу чуть ниже, напомнил мне о советских 20-х с их беспризорниками и попрошайками. Впрочем, не только 20-х. По послевоенным электричкам в 40–50-е ходило немало калек и псевдокалек, пытавшихся заработать «жалостливыми песнями»:
Я был батальонный разведчик,
А он — писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моёю женой.
Это народное творчество оказалось настолько влиятельным, что даже профессиональные литераторы создавали в этом стиле шедевры, уходившие всё в тот же в народ:
Жил-был великий писатель
Лев Николаич Толстой,
Мяса и рыбы не кушал,
Ходил по именью босой.
Впрочем, это уже литературная экзотика. А вот песня «Батальонный разведчик» не только была хорошо знакома пассажирам электричек, но и входила в репертуар В.С. Высоцкого. Однако даже тот, кто никогда не слышал вышепроцитированных шедевров, вряд ли не знаком с вот этой цитатой из фильма «Республика ШКИД»:
По приютам я с детства скитался,
Не имея родного угла…
Ах, зачем я на свет появился,
Ах, зачем меня мать родила…
Эти, казалось бы, такие родные, хоть и не очень приятные мотивы, тоже, оказывается, перенесены на отечественную почву с западной. Вот какую зарисовку из альпийского быта конца XVIII в. приводит наш русский путешественник Н. М. Карамзин:
Сегодни за ужином бедный италиянский музыкант играл на арфе и пел. Англичане набросали ему целую тарелку серебряных денег и хотели, чтобы он рассказал нам свою историю. «Слушайте», — сказал он и запел:
Я в бедности на свет родился
И в бедности воспитан был,
Отца в младенчестве лишился
И в свете сиротою жил.
Правда, дальнейший сюжет песни повествует не о криминальном прошлом автора, а о том, как хорошо, мол, когда вокруг столько ценителей искусства, готовых поддержать бедного арфиста-вокалиста скромным подаянием.
Певец, повествующий животрепещущие истории стихийно собравшейся публике — один из древнейших литературных персонажей. Он поет о самом насущном и трогательном: о военных подвигах и героях, которых предали (или, наоборот, дождались) жены, о бесприютном детстве, сиротстве. Особенно актуальны такие песнопения после войн и прочих социальных катаклизмов. К таким сказителям относятся и Гомер, и Орфей с многочисленными античными коллегами, и славянский Боян из «Слова о полку Игореве». Много упоминаний о таких народных исполнителях — бандуристах — у Гоголя в «Тарасе Бульбе»:
Светлица была убрана во вкусе того времени, — о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся больше на Украине бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа…
Не погибнет ни одно великодушное дело, и не пропадет, как малая порошинка с ружейного дула, козацкая слава. Будет, будет бандурист с седою по грудь бородою, а может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый старец, вещий духом, и скажет он про них свое густое, могучее слово…
Много тогда набрали козаки добычи и воротились со славою в отчизну, и долго бандуристы прославляли Мосия Шила…
Балабан отплыл на всех веслах, стал прямо к солнцу и через то сделался невиден турецкому кораблю. Всю ночь потом черпаками и шапками выбирали они воду, латая пробитые места; из козацких штанов нарезали парусов, понеслись и убежали от быстрейшего турецкого корабля… И славили долго потом бандуристы удачливость козаков…
Напрасно старались занять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя по два и по три, расславляли его козацкие подвиги…
Крестьянин-лирник. Рисунок М. Врубеля.
У Лермонтова в «Песне про купца Калашникова» сказители-гусляры — первые, с кем встречается читатель:
Ох ты гой еси, царь Иван Васильевич!
Про тебя нашу песню сложили мы,
Про твово любимого опричника
Да про смелого купца, про Калашникова;
Мы сложили её на старинный лад,
Мы певали её под гуслярский звон
И причитывали да присказывали.
Как же похожи все эти сказители — от Гомера до нэповских оборванцев и калек из советских электричек! А может и известны они не «с глубокой древности», а века как раз с XVII-го? Изначально они, наверно, и впрямь пели о подвигах и выступали группами, зарабатывая честные деньги на идеологической поддержке своих князей, но потом, когда эта деятельность перешла в область печатного слова, выжили лишь те певцы, которым удавалось разжалобить своих новых спонсоров — сентиментальных обывателей.
Обратим внимание, что итальянец, описанный Карамзиным играет на примитивной арфе, а не на каком-нибудь более современном музыкальном инструменте (лютне, гитаре, бандуре). Имеется в виду, конечно, не концертная арфа, а компактная на какой играли, например, ирландские барды (видимо, бородатые, как украинские бандуристы времена Тараса Бульбы). Не даром арфа — один из государственных символов Ирландии. Однако самому известному древнему певцу этой страны — Оссиану — «не повезло». Оказалось, что всё его творчество — мистификация, созданная в середине XVIII в. Правда, выяснилось это не сразу и, например, тот же Карамзин, писавший свои «Письма русского путешественника» в конце 1780-х, еще был искренне уверен в подлинности поэм Оссиана, датировавшихся до разоблачения III в. н. э.
А вот Гомеру «повезло»: уже много столетий читатели верят в то, что слепой неграмотный грек смог, не пользуясь письменностью, сочинить и удерживать в голове для многократного публичного воспроизведения две обширные поэмы. Более того, сочинил он их более 2800 лет назад о событиях, состоявшихся за почти полтысячелетия до его рождения. И еще лет 300 после этого повествования, содержащие немыслимое количество имен, событий, географических названий, находящихся друг с другом в сложнейших взаимоотношениях, передавались из уст в уста, и лишь потом были записаны. Даже этот последний факт вызывает большие сомнения — до изобретения бумаги(?) во времена Писистрата, повелевшего записать поэмы Гомера, оставалось еще полтора тысячелетия. Да и по стилю, сюжету «Илиада» и «Одиссея» малоотличимы от средневековых эпосов, как народных, так и написанных известными авторами («Неистовый Роланд» Ариосто, например). Однако официальная наука до последней капли крови будет держать этот рубеж: датировка Гомера VIII-м веком до н. э. безоговорочно достоверна. Ладно бы еще нашей эры, но я даже в такое не поверил бы.
Вернемся к размышлениям об арфе. Вот имя древнегреческого певца Орфея, оно от какого слова? Может, его звали Арфей? Ведь играл-то он на инструменте, очень похожем на арфу. «Ни-ни-ни, — возмутятся официалы, — играл он на лире. А то, что его имя похоже на название более позднего, средневекового инструмента — это просто так совпало». И таких «совпадений» у них — на каждой странице по дюжине.
Читая «Письма русского путешественника» зримо видишь, как фальсифицировалась в те времена история. Еще проскакивают неудобные факты, которые пока не успели «заполировать», еще не устоялась вымышленная хронология, еще можно предположить, что «антики» жили не 2–3 тысячи, а всего лет 200 назад. Карамзин к этой работе как раз, видимо, и подключился. Можно предположить, что целью его поездки в Париж, охваченный в то время Великой французской революцией, как раз и было получение инструкций по написанию «Истории Государства Российского». Однако восторженный молодой человек слишком увлекся яркими европейскими впечатлениями и записал в своем дорожном дневнике то, что побуждает усомниться в официальной версии истории.
Альпийское нищенство, попрошайничество, искусственно созданный товарный дефицит, «железный занавес», финансовые пирамиды, революции, войны и гражданские войны и многое другое — не зародившиеся на национальной почве самобытные явления, а давнишние гуманитарные технологии, целенаправленно применяемые и дающие суперприбыли во всевозможных «индиях». Через них каждое общество, включающееся в орбиту цивилизации, проходит, как ребенок в младенчестве по разику должен переболеть корью, коклюшем, ветрянкой и т.п., чтобы, получив к ним иммунитет, уже на такие мелочи не отвлекаться. Но проходит время, люди умнеют, перестают вестись на дешевые разводы, для управления ими приходится применять всё более дорогостоящие методы и… оказывается, что население проще убить, чем прокормить. Территория зачищается и заселяется новыми непуганными идиотами.