Время действия — 1982 год, мне 14, главные увлечениями ребят моего круга — популярная музыка и радиоэлектроника. Две эти сферы были неразрывно связаны, поскольку вторая решала проблемы первой. Раздобыть приличные аудиозаписи легальным путем в СССР было трудно. Грампластинки действительно популярных групп выпускались редко и маленькими тиражами. Многие музыкальные направления (по нынешним временам вполне безобидные) были и вовсе запрещены. Можно было купить записи на черном рынке, но там они стоили чудовищно дорого (иной диск — как зарплата инженера за месяц). Выхода было два: магнитофон и радиоприемник. Эти бытовые устройства, хоть и не без некоторых сложностей, можно было раздобыть и в обычной торговой сети, но высшим шиком считалось смастерить что-нибудь из этого собственноручно, из радиодеталей.

Мечтой самостоятельно собирать аппаратуру были одержимы все, кто не мог себе позволить купить ее за деньги. В их числе был и я, поскольку жили мы с мамой и братом бедновато. Правда, у нас был аудиоагрегат «Романтика». Тогда такой назывался «комбайном» поскольку, совмещал в себе радиоприемник, проигрыватель грампластинок и магнитофон. Последняя составляющая была самой ценной, ведь интересных пластинок, как я уже сказал, продавалось мало, зато их можно было у кого-нибудь одолжить и переписать на магнитную ленту. По радио тоже иногда передавали годную музыку, которую хотелось сохранить для повторного прослушивания, т. е. опять-таки пригождался магнитофон.

Наша «Романтика» была изготовлена в лучших радиоламповых традициях. Она была колоссальных размеров и посему не обладала одним из главных необходимых качеств — портативностью. Музыка ведь распространялась посредством меломанских посиделок: кто-то шёл со своим магнитофоном в гости к такому же доморощенному любителю музыки. Аппараты соединялись шнурами и музыка переписывалась с одного на другой, пока владельцы проводили время за распитием чаепитием и беседой.

Отнести нашу «Романтику» к кому-то в гости для такого «спаривания» не представлялось сколь-нибудь возможным, а вот ко мне иногда приходили друзья, чтобы записать музыку. Нам удавалось что-то скопировать с ленты на ленту, но каждый раз обнаруживались какие-нибудь недоразумения: то соединительные шнуры не подойдут, то изношенный механизм «комбайна» зажует пленку, то катушки окажутся неподходящего диаметра… В общем, романтичного было мало, проблему нужно было решать радикально, но о покупке нового магнитофона я и мечтать не мог, его цена превышала месячный доход нашей семьи едва ли не вдвое.

На тот момент я интересовался, как уже сказано выше, еще и радиоэлектроникой, хотя больше теоретически. Жизнь в комнате коммунальной квартиры мало располагает к техническому творчеству. Нет места, где можно что-то полноценно паять. Тем не менее, я собирал что-то простенькое, пугая домашних дымом от паяльника и прожигая временами мебель, выписывал технические журналы, мечтая как реализую ту или иную конструкцию по публикуемым там схемам.

В один прекрасный день, заглянув под заднюю, картонную панель нашей «Романтики», я решил, что смогу сам переделать ее во что-то приличное. План был такой. Изнутри аппарат состоял из довольно четко структурированных четырех узлов: блока питания, проигрывателя, радиоприемника и собственно магнитофона. Я решил пожертвовать двумя, чтобы, объединив магнитофон с блоком питания, изготовить более-менее компактный аппарат, который можно было бы носить в гости для перезаписи музыки. Схема электрическая принципиальная прилагалась, так что рискнуть очень хотелось. Мама, конечно, вовсе не собиралась отдавать «комбайн» на растерзание. К моему увлечению музыкой она относилась одобрительно и даже раздобывала для меня у коллег по работе магнитофонные ленты с записями модных групп. Однако у нее были и свои любимые записи и пластинки, да и радио «Маяк» она временами не прочь была послушать. В общем, мое рацпердложение она не одобрила, и тогда я решил пойти на преступление.

В те времена с продуктами в советской нечерноземной провинции было туго, так что всё взрослое население регулярно садилось на специальные «колбасные» электрички и совершало продовольственные набеги на столицу. Дело это было тяжелое, занимало весь день. Выйдя из дома часов в 6 утра, человек возвращался домой лишь к полуночи, да еще и нагруженный котомками с колбасой. В один из таких дней, когда мама поехала в Москву, я и взялся за пассатижи… Вернувшись ночью домой она обнаружила раскуроченную на четыре части «Романтику» и сына, в глазах которого читалось чувство захватывающих музыкальных перспектив вперемежку с отчаянием от совершенного вандализма.

Восторга мама не изъявила, но и ругать сильно не стала. Может по причине усталости от поездки в Москву, а может и потому, что тоже понимала актуальность проблемы магнитофона и необходимость в этом деле революционных мер. «Ладно, попробуй собрать из этого отдельный магнитофон», — сказала она.

Трагическая трансформация «комбайна» имела один неожиданный плюс: места в 15-метровой комнате стало существенно больше. Однако места на то, чтобы полноценно заниматься решением проблемы объединения блока питания с магнитофоном по-прежнему было недостаточно. Состыковать-то их мне удалось, но оказалось, что некоторые необходимые узлы (кнопки управления, усилитель мощности) намертво прикручены к радиоприемнику. При этом соединен он с прочими узлами таким запутанным пучком проводов, что разобраться в нем у меня так и не хватило терпения (учитывая, что постоянно приходилось, за неимением постоянного рабочего места, всё это то раскладывать, то вновь куда-то убирать). Кроме того, нужно было упрятать перекомбинированный «комбайн» в какой-то приличный корпус. Выбор пал на фанеру, но резать и шлифовать ее в ограниченном жилом пространстве оказалось непросто. В общем, наполеоновский принцип «ввяжемся в бой, а там посмотрим», не сработал. Через несколько недель всем (и даже мне) стало понятно, что силы свои я переоценил, и дело гиблое.

«Ну что-ж, — сказала мама. — Придется покупать новый магнитофон”. Я даже не обрадовался этим словам, потому что прекрасно знал, что деньгам на такое приобретение взяться просто неоткуда. На мой немой вопрос она продолжила: «Тебе 15 лет скоро, уже могут взять на завод. Летом заработаешь и купим». К этим словам я отнесся с некоторым недоверием, но факт есть факт: в июне 1982 года меня через знакомых действительно устроили в сборочный цех ЯМЗ. По советскому законодательству 15-летних подростков вполне можно было брать на работу, но трудиться им по КЗоТу полагалось не более 4 часов, так что о крупных заработках, вроде как, мечтать не приходилось. Однако были два корректирующих обстоятельства. Во-первых, меня отдали не абы куда, а под присмотр знакомых, которые следили, чтобы по отношению ко мне не было допущено никаких несправедливостей. Во-вторых же… Но тут надо начинать новый абзац.

В цеху сборки и испытаний моторов (СИМ-3) собирали на конвейере 12-цилиндровые двигатели для тракторов «Кировец». Можно представить, как 15-летнему пацану там всё нравилось. Однако поручили мне поначалу работу самую бабскую: вставлять маленькие пружинки в резиновые манжетки, защищающие клапана головки блока от утечек масла (автомобилисты поймут). Выполняя ежедневно нехитрую норму, я около полудня, в полном соответствии с советским КзОТом, заканчивал работу, шел в раздевалку, умывался и ехал домой. Всякий раз испытывал при этом чувство неловкости: все работают, а я уже освободился.

Непосредственным моим руководителем был мастер по имени Володя, который поначалу просто отдал меня не попечение пожилых работниц. Где-то через неделю он подошел ко мне и заговорщицким тоном предложил поучаствовать «в настоящем деле»: выйти в субботу «на шабашку». И тут я узнал один из больших секретов советской экономики. Оказывается, в течение рабочей недели производство не шатко не валко текло по законам социализма: уравниловка, бюрократия, планы срываются, нормы не выполняются… Но за сверхурочный выход на работу (в ту же субботу, например) полагалась двойная оплата, а то и вовсе какие-то бешеные аккордные. Получалось, что за один день мощно замотивированные длинным рублем работяги выполняли недельное задание. Но трудиться приходилось действительно на полную катушку. «После такой работы на бабу уже не залезешь», — услышал я как-то от соседа по конвейеру в конце одной из таких шабашек.

В общем, на шабашки я выходил все полтора месяца, пока работал тем летом на заводе. Оказалось, что 15-летний подросток не 4, а 10 часов может вкалывать наравне со взрослыми. Впрочем, в таком возрасте труд гораздо чаще бывает в радость, тем более, что кадровые работники, которым конвейерное однообразие давно приелось, охотно допускали меня к самым сложным и трудоемким (а значит интересным) операциям. Напрыгался я со всевозможными гайковертами, и кувалдой намахался от души, и на кнопки кран-балки нанажимался, и птевмомолотками всех калибров настучался, и даже полукилометровый конвейер с 12-цилиндровыми двигателями сам выключал и включал, если вдруг случались какие-то заминки. Зато и чувство настоящей физической вымотанности или, как тогда говорили, «удовлетворения от труда», испытал. Хорошее чувство, если оно сопровождается мыслями о том, что вся жизнь впереди, и что в проезжающем по улице «Кировеце», возможно, работают собранные твоими руками узлы. А главное — магнитофон всё ближе…

Срок моего временного трудоустройства близился к концу, и всё чаще приходила в голову мысль: «А сколько денег-то дадут? Хватит ли?». Заплатили хорошо, нужно отдать должное маминым знакомым, контролировавшим процесс. Если бы не они, денег могло быть раза в два меньше. Пишу так потому, что на следующий год я устроился на летнюю подработку к тому же Володе, но уже по собственной инициативе, без «блата», да еще и друга с собой сагитировал. Работали на полную катушку, даже выходили в ночные смены, что КзОТом для подростков было запрещено, но заплатили нам до обидного мало. Вот что значит хорошая «крыша». А вот первый заработок действительно порадовал. На руки я получил сумму, сопоставимую с зарплатой кадрового сборщика, более 200 рублей. Это было не мало по тем временам, на аппарат второго класса, хоть и впритык, хватало.

Магнитофон в продаже еще нужно было найти. Мы с мамой пару недель прилежно посещали магазины бытовой техники, но подходящего товара не находили. Были или очень дорогие («Олимп», «Сатурн»), или совсем уж простенькие, третьего класса, у которых из достоинств только компактность. Наконец появилось сразу два подходящих: стереофонический «Маяк» и монофоническая, но зато четырехдорожечная «Снежеть». «Маяк» стоил чуть больше, чем заработанная сумма, и мама предлагала добавить из своих, чтобы купить вещь попрестижнее. Меня же в первую очередь интересовала проблема собственности: магнитофон должен быть мой и только мой. Поэтому я выбрал «Снежеть», и жизнь моя изменилась навсегда.

Став обладателем магнитофона, я превратился в полноценного члена меломанского сообщества. Теперь я ходил к школьным друзьям с портативным (12 кг) аппаратом и за считаные недели обзавелся всеми модными записями, о которых так долго мечтал: тут тебе и ABBA, и Boney M, и Smokie, и Демис Русос, и Джо Дассен, и Адриано Челентано… Учитывая же, что осенью того же года я поступил в техникум, круг моих музыкальных знакомств и интересов еще более расширился.

Процесс перезаписи происходил так. Придя в гости со своим катушечным железным другом и сумкой бобин с лентой, нужно было состыковать свой магнитофон с хозяйским, порой весьма экзотическим и/или раритетным, затем отрегулировать уровень сигнала (стрелочка на транзисторном магнитофоне или особая зеленая лампа с переменным сегментом свечения на ламповом). Аппараты включали — один на запись, другой на воспроизведение — и, пока идет процесс, пили чай и беседовали. На такие сеансы нередко собиралось по несколько человек и затягивались они иной раз до полночи. Сейчас я понимаю, что в конечном счете всех не так уж и интересовало, чем пополнить свою аудиоколлекцию. Есть Iron Maiden? Давай запишем. А, вот еще и Yello у тебя есть? Запишем на обратную сторону, может послушаю. Хотя, казалось бы, какая между этими высокохудожественными коллективами связь… Аудиовсеядность компенсировалась душевностью (не путать с духовностью) и романтикой, ощущением причастности к чему-то полузапретному. Нас больше пугало тогда не нарушение авторских прав, о которых даже государство понятия не имело, а выговор по комсомольской линии за прослушивание идеологически чуждой музыки, который в начале 1980-х мог принести большие неприятности.

Бобина с записью Queen, полученная в качестве платы за написанную для однокурсника расчетную работу по механике, стала моей дверью в мир западной рок-музыки. На старших курсах техникума, в отличие от охломонов, слушавших AC/DC, Nazareth и прочий металл, я приобщился к творчеству The Beatles, собрав все их альбомы, и даже альбомы отдельных битлов, выпущенные после распада группы. Несколько месяцев ходил я и в КСП (клуб самодеятельной песни), где можно было брать домой пленки из фонотеки с записями советских «бардов». Ну и, конечно, не просто кумиром, а богом моих музыкальных пристрастий был В. С. Высоцкий. Большинство его песен я знал наизусть (да и сейчас припомню, если постараюсь).

Помимо обмена записями и их переписыванием был еще один источник популярной музыки: коротковолновое радио. При определенном усердии можно было поймать в эфире зарубежные радиопередачи. Самым вожделенным уловом были музыкальные выпуски BBC, подготовленные Севой Новгородцевым. Их глушили советские спецслужбы, но иногда удавалось записать на магнитофон и их. Нередко (особенно ближе к середине 1980-х) стала появляться хорошая музыка и на отечественных радиостанциях и даже по телевидению. Была даже рубрика на «Маяке» — «Запишите на свой магнитофон». Не брезговали и этим.

Киоски звукозаписи (а также закутки в домах быта и прочие, порой весьма неожиданные, помещения) — еще одно колоритное явление советской меломанской повседневности. Входишь туда, бывало, и проникаешься священным трепетом к владельцам такого большого количества шикарных магнитофонов и еще более шикарных (как тогда казалось) аудиоколлекций. Правда, цены там были не самые демократичные и я, например, в таких заведениях заказывал себе записи лишь пару раз. Одно приобретение точно могу назвать — альбом Agnetha Faltskog & Smokie (довольно посредственный за исключением хита Once Burned Twice Shy). И всё же, проходя мимо салонов звукозаписи, трудно было удержаться, чтобы не заглянуть туда. Хоть списки модных альбомов и групп почитать.

Магнитофон стал неотъемлемой частью моей юности. А уж как я на ним ухаживал! И пластмассовые части с мылом-то мыл, и магнитные головки лучшим одеколоном протирал, и смазку в соответствии с техническим регламентом производил. Одно было плохо: качественная лента стоила дорого, и мы покупали дешевую «школьную», которая и механизм сильнее изнашивала, и качество звука не так хорошо сохраняла, да и «обсыпалась» быстрее. Однако это не сильно нас, тогдашних меломанов, расстраивало.

К концу моего обучения в техникуме монопольное влияние магнитофона на мое музыкальное развитие потеснил проигрыватель «Вега-108», купленный на деньги, полученные от страховки к совершеннолетию (спасибо маминой старшей сестре тёте Рае).

С этого момента я стал чаще покупать грампластинки, чем раздобывать новые магнитозаписи. Ассортимент в фирменном магазине «Мелодия», на первый взгляд, был неказистым, но я решил, что раз уж там популярной музыки не густо, то почему бы не поинтересоваться столь щедро навязываемой советской властью классической, благо стоили пластинки с серьезной музыкой раза в два дешевле модных (так государство не без успеха стимулировало интерес к высокой культуре).

В 1986 г. я на два года ушел в армию. По возвращении оказалось, что бобинные магнитофоны уступили место кассетным. Таскаться по городу с тяжелым агрегатом уже никто не хотел. Кроме того, на радио и по ТВ стало регулярно звучать то, что раньше было под запретом; плюс разгар Перестройки, когда помимо музыки появилась масса других интеллектуальных увлечений (газеты, журналы, книги с ранее недоступными текстами, театр); плюс я повзрослел, устроился на работу всё на тот же моторный завод наладчиком и поступил в вуз на вечернее отделение. В общем, стало не до магнитофона.

Старина «Снежеть» всё чаще простаивал в несвойственном ему вертикальном положении с закрытой крышкой. Более того, у него появился кассетный конкурент. В то время (рубеж 80-х и 90-х) с товарами стало совсем плохо, да и с выдачей зарплаты начались какие-то неслыханные ранее перебои. Её стали выдавать импортными товарами, список которых присылали в «трудовой коллектив». Ассортимент разыгрывался по жребию, и однажды мне достался двухкассетный импортный магнитофон. Правда оказался он настолько простым, что даже шнур для перезаписи некуда было воткнуть, но в продаже к тому времени стали появляться кассеты на любой вкус, плюс магнитофон был двухкассетным, и встроенный радиоприемник при нём. Мама по нему слушала УКВ-радио еще совсем недавно, в 2010-х.

Казалось бы, конец истории моего верного бобинного друга. Ан нет! Он скромно стоял себе в закрытом состоянии где-то в углу, пока меня не заколдобило от новой напасти: захотелось персональный компьютер. Про свой первый компьютер я расскажу в другой раз, это не менее удивительная история, но в данном контексте фишка в том, что я стал использовать катушечный магнитофон в качестве носителя цифровой информации. Нормальные люди покупали кассеты с программами и загружали их в свои спектрумы. Я же, как обладатель кассетника без аудиовыхода, поступал наоборот: писал программы и записывал их на бобины. Правда, программы эти были ни с чем не совместимы, и никому, кроме автора, не нужны и непонятны, но меня это мало интересовало, увлекал сам процесс. Впрочем, через несколько месяцев здравый смысл восторжествовал, и я купил себе нормальный Sinclair с 5-дюймовым дисководом. Старина «Снежеть» опять отправился на покой в дальний угол квартиры (в то время мы уже давно жили в двухкомнатной).

Была у моего любимого магнитофона и третья жизнь. Времена на дворе стояли странные (начало 90-х). На заводах в связи с инфляцией и участившимися невыплатами зарплат царили разброд и шатания. Бывали дни, когда люди целыми днями ничего не делали, кроме как слушали радио — трансляции с заседаний Верховного Совета СССР, — пытаясь понять, чего ждать в будущем. Бывали времена, когда зарплату не выплачивали по несколько месяцев, и мы ходили на работу только потому, что там бесплатно (в счет будущих получек) кормили и выдавали проездной. Понятно, что в этой атмосфере рабочие не очень-то жаловали начальство, и оно без крайней надобности предпочитало в мастерские не соваться. Потихоньку народ стал брать производство в свои руки. Кто помоложе да пообразованнее уже тащили оставшееся без присмотра оборудование в кооперативы. Фрезеровщики нашего цеха на государственных станках изготавливали на продажу замки для гаражей, набойки для дамских каблуков, охотничьи ножи. У кого коммерческой жилки не было — делали что-то «для дома, для семьи»: самозатачивающиеся лопаты чуть ли не с вертикальным взлетом, полированые гантели… Короче, народ страдал херней по полной. Вот в это-то время я и познакомился с технологом Алексеем.

Алексей был парнем модным и продвинутым, с либеральным, прозападным мышлением, меня несколько старше. Два года в армии, в отличие от меня, он не потерял и потому знал о современной массовой культуре побольше меня, вполне добросовестного в недавнем прошлом комсомольца. Сошлись мы на почве интереса к музыке. Оказалось, что он очень хорошо разбирается в отечественном роке. Для меня же эта тема была большим пробелом (группы «Альфа», «Круиз», «Динамик», да пара альбомов «Аквариума» — вот всё, с чем я успел познакомиться до армии). Не знаю почему, но этот парень с апостольским пылом пытался втянуть меня в рок-культуру, перечисляя и цитируя песни с альбомов «Алисы», «Зоопарка», «Гражданской обороны», а также гораздо менее известных групп, например таких, как «Водопад имени Вахтанга Кикабидзе». Видя, что слушаю я его проповеди с интересом, но вполне его восторгов разделить не могу, он однажды сказал: «Вот был бы здесь магнитофон, я бы принес записи, и ты бы смог оценить!» И тут я вспомнил, что дома в забвении простаивает старая «Снежеть»… В это трудно нынче поверить, но мы мало того, что уговорили начальника техчасти разрешить принести в слесарную мастерскую магнитофон, так еще и умудрились протащить 12-килограммовый аппарат через проходную. С тех пор в обед и в конце рабочего дня мы слушали магнитоальбомы отечественных рок-групп, и я без отрыва от производства получил «дополнительное музыкальное образование».

В 1994 году я закончил вуз и захотел сменить сферу деятельность (машиностроение тогда крепко лежало на пузе). Уволившись с завода, магнитофон я оставил в мастерской, где он, похоже, еще несколько лет приносил радость людям. Потом это помещение вскрыли какие-то воры. Они унесли мою «Снежеть», среди прочего имущества, в неизвестном направлении. Так что как знать, может до сих пор какой-нибудь вахтер, купивший этот аппарат на барахолке, слушает на нем ностальгические песни.