Ночь стоит у взорванного моста,
Конница запуталась во мгле…
Парень, презирающий удобства,
Умирает на сырой земле.
…
Юношу стального поколенья
Похоронят посреди дорог,
Чтоб в Москве еще живущий Ленин
На него рассчитывать не мог.

Михаил Светлов

Павка Корчагин рыбу ловил,
Мимо него проплывал крокодил.
Долго кряхтел крокодил-старичок:
В жопе застрял комсомольский значок.

Из позднесоветского фольклора.

Песню про Гражданскую войну на слова Михаила Светлова советские граждане в конце 1970-х могли услышать по радио в любой момент времени: за завтраком, «в рабочий полдень», перед сном. У меня, например, она ассоциируется с поздним вечером. Я был школьником младших классов, когда как-то раз, уже укладываясь спать, услышал из динамика это пафосное произведение. Представив себе героически погибающего «за дело рабочих» красноармейца, я, как добросовестный пионер (или даже октябренок), мысленно отдал ему дань уважения. При этом где-то в глубине души теплилась надежда, что главные сражения уже отгремели, и умирать на сырой земле больше никому не нужно. Более того, даже презирать удобства теперь, в 1970-е, вроде как, не обязательно. С другой стороны, разве Павка Корчагин и Мальчиш Кибальчиш не показали нам своим примером, что все силы нужно отдать на строительство, а если надо — и на защиту Первого в мире государства рабочих и крестьян? Такие противоречивые мысли роились в голове тогдашнего 10-летнего мальчика. Повзрослев, я по-другому оценил этот случай: ответственным работникам Всесоюзного радио следовало бы уберегать школьников младших классов от прослушивания перед сном песен о перспективе быть похороненным посреди дорог.

Всё это вспомнилось, когда на днях Youtube порекомендовал к просмотру фрагмент новогоднего «Голубого огонька» за 1983 г. Я тоже советую перейти по ссылке, чтобы было понятнее, о чем пойдет речь дальше. Если же Youtube у вас заблокирован, попробую пересказать. Ведущая детской телепередачи «Спокойной ночи, малыши!» Валентина Леонтьева сидит за столом и сообщает зрителям, что ее «попросили» прочитать в праздничном эфире краткое содержание древнегреческого мифа об Елене Прекрасной (Кто попросил? Зачем это в Новый год?) «Ну, надо так надо», — берется за дело тётя Валя. Соответствующий текст ей передает прямо в кадре клоун-мим с красным носом. Тут появляются известные кукольные персонажи — Хрюша и Филя. Они вмешиваются в повествование, всё толкуют на свой наивный лад (например, в древнегреческих мифах есть богиня, а в русских сказках — Баба Ягиня), и получается не то чтобы смешно, но более-менее забавно.

Посмотрев этот ролик, я вспомнил ощущение когнитивного диссонанса, которое охватывало меня в такие моменты в детстве: древнегреческие мифы, клоуны-мимы — всё это «не наше», из буржуазного, дореволюционного или заграничного мира. А как же «парень, презирающий удобства»? Разве он умирал на сырой земле за то, чтобы мы предавались подобным декадентским забавам?

Поводов для подобного изумления было предостаточно. Речь даже не о «Голубых огоньках» или таких передачах, как «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Их так сильно ждали, им так радовались, что забывались все идеологические установки и противоречия. Гораздо большее впечатление производили фильмы. Мелькнувшую в праздничном телешоу «антисоветчину» можно было счесть единичной девиацией. Полнометражные же произведения демонстрировались в кино и на ТВ многократно, а значит целенаправленно. Ниже я привожу некий хронологический ряд, демонстрирующий, как идеалы социализма понемногу вытеснялись буржуазной эстетикой.

Итак, в конце 1973 г., к годовщине Октябрьской революции по телевизору прошел сериал «Как закалялась сталь». Мы, дошкольники, принимали его близко к сердцу, играли в Павку Корчагина, «красных и белых». Помню, что не понимал, почему моя бабушка (1904 г. р.) не в восторге от всего этого: не знал еще о раскулачивании, а рассказывать она боялась до конца жизни.

Через полгода, 29 апреля 1974 г. советские зрители увидели на своих голубых экранах совсем другой фильм — «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Казалось бы, воспитание вкуса к зарубежной классике, особенно такой, где есть конфликт между «угнетателями» и «угнетенными» не противоречило советской идеологии. Пьесу Бомарше в Москве 40 годами ранее (т.е. в самое опасное, сталинское время) ставил во МХАТе еще Станиславский. Но на этот раз в произведение вкладывался иной смысл. Режиссер Валентин Плучек вспоминал об обстоятельствах появления этой постановки:

Когда я ставил «Фигаро»,… тип молодого циника, скептика с сигаретой в углу рта вошёл в моду: отцы его обманули, революция тоже, и так далее… Мы с одним знакомым, отдыхая в Рузе, шли по лесу и спорили о чём-то, да так страстно, что чуть не разругались. Разгорячившиеся, продолжая спор, мы вошли в кафе под названием «Уголёк», решив там выпить и кончить словесную дуэль. Входим с криком, с шумом, доругиваясь, а там уже сидят студенты, мальчики и девочки, у них каникулы. И все такие тихие-тихие, вялые-вялые, едва роняют слова… Мы попали в чужой мир. И мне вдруг показалось, что нужен какой-то совсем другой герой — герой активный, который на интригу отвечает действием, на издевательство умом, хитростью, как Фигаро!

Вот что шло на смену беззаветному героизму Павки Корчагина: воспевание цинизма, индивидуализма, холодного расчета, умения «красиво жить». Наивысшего воплощения эта тенденция достигла в кинообразе Остапа Бендера, причем захаровского (1976), а не гайдаевского (1971), но впереди было еще много шагов в уже тогда заданном направлении.

Фильм «Соломенная шляпка» тоже вышел в 1974 г. Для того, чтобы понять, насколько его сюжет отличается от героической большевистской риторики, достаточно прочитать краткое описание в Википедии: «Обаятельный рантье, повеса и ловелас Леонидас Фадинар решил жениться по расчёту на дочке богатого провинциального садовода Нонанкура».

Если бы такое снимали в 1950-е или даже 1960-е, главного героя обязательно представили бы как карикатуру на жадность, моральную нечистоплотность, но в «Соломенной шляпке» он безусловно симпатичен. Следует добавить, что роли обаятельных циников советского кино в большинстве случаев сыграл гениальный, как будто специально рожденный для этого Андрей Миронов. Если в «Бриллиантовой руке» (1969) любовь к красивой жизни его персонажа по фамилии Козадоев еще прикрыта густым слоем сатиры, то в середине 1970-х для Миронова даже пришлось придумать специальную, заведомо положительную роль: в «Невероятных приключениях итальянцев в России» он играет честного милиционера, чтобы хоть как-то нивелировать свои воплощения симпатичных хищников, приглянувшиеся многим зрителям.

Следует упомянуть и советский мюзикл «Небесные ласточки» (1976). В нем тоже в привлекательном свете представлено то, о чем в годы более махрового социализма было принято говорить с негодованием: любовные страсти офицеров и институток, религиозность, двуличность, легкомысленные развлечения.

К началу 1980-х обуржуазивание советского обывателя посредством кино и телевидения подошло к новому рубежу. Премьеры странных с точки зрения базовой советской идеологии фильмов и спектаклей из эпизодических, что еще можно было списать на «просчеты» и «диверсии», стали регулярными. Более того, демонстрировались уже не безобидные досоциалистические времена, отдаленные в прошлом лет на 300, не «отсталые» полуфеодальные сообщества, а самое средостение капитализма — Англия XIX в., та самая, которую Карл Маркс — основоположник научного коммунизма, на фундаменте которого был построен СССР — считал главным врагом пролетариата.

В 1979 г. вышел телевизионный сериал «Трое в лодке, не считая собаки», в котором нет ни намека на страдания рабочего класса в XIX в. Напротив, показана милая буржуазная жизнь, с пикниками, туристическими поездками, комфортным бытом, любовными интрижками. Помимо Андрея Миронова одну из главных ролей там сыграл еще один «заслуженный циник Советского Союза» — Александр Ширвиндт.

«Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» — это уже целая эпопея о «старой доброй Англии», выходившая на советском ТВ с 1979 по 1986 гг. В ней тоже нет негодования в адрес «прогнившего капиталистического режима», которому вполне добросовестно служат заглавные герои. Напротив, Холмс и Ватсон вызывали у зрителей не меньшее восхищение, чем появившиеся одновременно с ними на экранах герои другой телесаги — Глеб Жеглов и Володя Шарапов («Место встречи изменить нельзя», 1979).

Положительное отношение к буржуазной Англии формировали и фильмы «Здравствуйте, я ваша тётя!» (1975), «Мэри Поппинс, до свидания» (1983). В первом еще можно уловить слабые попытки заступиться за «маленького человека», пролетария (но не представителя рабочего класса). Сделано это на манер Чарли Чаплина, в ироническом ключе. «Мэри Поппинс» же безоговорочно постулирует, что, несмотря на отдельные недостатки (а где их нет?), английское буржуазное общество состоит из вполне добропорядочных, здравомыслящих и даже сердобольных людей.

Со временем советскому зрителю начали подкидывать и мысли о том, что даже жизнь в Российской империи, «при проклятом царизме» не состояла из одних страданий. Примерами тому — постановки «Ах, водевиль, водевиль…» (1980), «О бедном гусаре замолвите слово» (1981) и др.

Пропаганда европейских ценностей с акцентом на британские велась не только в форме фильмов и не только среди взрослых. В детской передаче «Будильник», например, в 1980-х частенько проскакивали тематические выпуски: «Английская детская поэзия» (1983), дореволюционные рассказы Михаила Зощенко (1984), «Алиска в Вообразилии» (1987). Там появились такие персонажи, как Мистер Бокли и Веселый Гномик — дуэт Вячеслава и Екатерины Троян. Вот уж «троян» так «троян»… Телесные и вокальные кривлянья женщины, игравшей мужскую роль (подозреваю, что гномики, все-таки, не бесполы), оставляли в неокрепшей детской психике воронки размером с футбольное поле, а Мистер Бокли продолжал при этом надменно, хотя и доброжелательно улыбаться с экрана, мол, расслабьтесь ребята, вы же видите это на главном телевидении страны, а тут абы чего не показывают.

Клоуны — это вообще особая тема. Даже в западных странах, где этот жанр гораздо более развит, есть такое понятие, как клоунофобия. В СССР, где каждый третий сидел, а каждый второй прошел через травмирующую школу сиротства или других невзгод, клоунада воспринимался с еще большей настороженностью. Здесь она была допустима, разве что, как форма сатиры (Карандаш смешно изображал Гитлера, Юрий Никулин — пьяницу, гопника). В 1980-е с советских голубых экранов поперли «асисяйчики» — мимы, в основном выходцы из театра «Лицедеи» Вячеслава Полунина. Это было очень необычно. Раньше советские люди знали в этом жанре только Марселя Марсо как единичного гения. «Асисяйчики» же буквально заполонили экран. Некоторые их номера, например «Клю-клю-клю-комарик», публика приняла с восторгом и ждала еще чего-то подобного, но мимы вдруг взялись «учить жизни», что можно заметить в вышеупомянутом номере с Валентиной Леонтьевой. Такого у нас не прощают: «асисяйчики» сдулись с горизонта популярности так же быстро, как и появились, хотя на центральном телевидении кто-то еще долго пытался проталкивать их с упорством, достойным лучшего применения. Только под занавес СССР два творческих коллектива — «Маски-шоу» и «Каламбур» — нащупали, все-таки, формы пантомимы, приемлемые для советского (тогда уже фактически постсоветского) зрителя, да, разве что, у Олега Попова получалось.

Путь подмены коммунистических ценностей буржуазными занял целое десятилетие (~1975-1985 гг.), и это лишь та его часть, которую продемонстрировали наблюдательной публике. На самом деле «в верхах» подкоп под коммунистический режим велся с того самого «оттепельного» 1954 г. Тем не менее, именно в середине 1970-х, дорогие необольшевики и прочие любители пломбира за 20 копеек, вам следовало выходить на площади и спасать социализм, требовать, чтобы образ циника Остапа Бендера не заслонял светлого героя Павку Корчагина. Вам раз за разом давали выбрать, но вы с удовольствием «хавали» и то, и это. Первое (авантюриста) — потому что от него действительно пахло настоящей жизнью, второе (комсомольца) — потому что это была официальная, государственная идеология, не принимая которую хотя бы формально в СССР невозможно было сделать карьеру. Пытка этой «раскорякой» продолжалась (и продолжается) десятилетиями. Не могу сказать, что прекратить ее можно лишь сделав выбор между взаимоисключающими крайностями — Остапом Бендером и Павкой Корчагиным. Я, в отличие от «асисяйчиков», учить жизни никого не собираюсь. Просто хорошо бы избавиться от постсоветской шизофрении, пока ее кто-нибудь не излечил хирургическим способом.