Переписка Екатерины II с графом Н. И. Паниным — источник вполне безобидный. Он общедоступен, изучен историками вдоль и поперек и, казалось бы, не может служить почвой для какой-либо крамолы и альтернативщины. Но в нем, среди взаимных реверансов, путевых впечатлений и справок о здоровье, есть неожиданный документ который проливает свет на качество пресловутого «окна в Европу», прорубленного великим предшественником императрицы.
В 1767 г. Екатерина издала указ, ограничивающий вывоз хлеба, одной из главных статьей тогдашнего российского экспорта. Согласно ему следовало не выгребать всё подчистую за границу, а оставлять некоторое количество внутри в страны, чтобы обитающим в «зоне рискованного земледелия» россиянам было чем питаться. Для этого, среди прочих мер, было приказано пятую часть вывозимого через Архангельск хлеба оставлять в этом северном порту на специальных складах.
Сохранилось такое письмо императрице от гамбургских купцов:
…въ силу Ея Императорскаго Величества Всемилостивейшихъ Указовъ, зделаны такія распоряженія, которые не мало поощряютъ приготовленіе пшеницы в здешней Имперіи, дозволеніемъ безпошлинной вывозъ оной, с однако жъ, повеленіемъ, чтобъ со всего изъ Архангельска да вывозимаго хлеба пятая часть тамъ удерживана была; что Ея Императорскаго Величества достохвальное намереніе при изданіи сего всемилостивейшаго Указа было то, чтобъ Ея Величества подданные никакого въ хлебе недостатка не претерпевали. Но какъ чаять надобно, что Россійскія области оть отпуска пятой части вывозимой изъ Архангельскаго города пшеницы, въ разсужденіи протчаго хлебнова запасу, темъ меньше недостатокъ почувствуютъ, что находящейся въ помянутомъ городе пшеничной запасъ ни въ Москву, ни въ Петербургъ никогда не возится, ниже безъ великаго иждивенія возимъ быть можетъ…
Купцы просят императрицу отменить закон об оставлении пятой части хлеба в Архангельске незамедлительно, поскольку «в течение сих летних месяцев многие из Гамбурга к Архангельску приходят корабли для нагружения и забрания пшеницы». (Дело происходит, напомню, в июне. Ушлые ребята: до урожая еще далеко, но корабли не должны простаивать). Мол, Архангельск с окрестностями столько не потребляет, в столицы это зерно не вывозится, да и хранение этого товара, возложенное, видимо, на тех же иностранцев, затратно, чревато пожарами и прочими рисками.
Екатерина в итоге оставила в силе свое изначальное распоряжение: в регионе, где из-за холодного климата собственный хлеб не выращивается, жители без такого запаса могут столкнуться с массовым голодом.
Итак, уже давно прорублено «окно в Европу», а внешняя торговля все еще ведется через Архангельск, эту давнюю «калитку» на Запад. Знатоки истории могут возразить: одно другому не мешает, торговали одновременно и через Санкт-Петербург, и через Архангельск. Зачем закрывать отлаженный старый морской путь, если он может сосуществовать с новым? Да, но речь-то идет о просьбе гамбургских, а не лондонских купцов (последние со времен Ивана Грозного пользовались путем через Белое море довольно охотно). Сравните расстояние от Архангельска до Гамбурга с расстоянием от Санкт-Петербурга до Гамбурга. Впрочем, дальних расстояний балтийские купцы никогда не боялись, но на этом пути есть препятствие иного рода — датская таможня в Зундском проливе, где можно оставить в качестве платы за проезд существенную часть выручки. Это гамбуржцев не останавливает. Они готовы преодолеть в разы большее расстояние, платить обременительную пошлину не самому, в общем-то, дружественному государству, лишь бы не везти товар через Санкт-Петербург. Вот тебе и окно в Европу…
Дело, видимо, в том, что порты Петербурга еще не были на тот момент оборудованы для полноценной торговли. Товары выгружали в Кронштадте, а до самой северной столицы их доставляли мелким оптом кто как мог: обозами посуху, малыми судами по многочисленным мелким речкам и озерам. Всё дело в Маркизовой луже, разделяющей Питер и Кронштадт. Это вроде как часть Финского залива, но глубиной всего 1,5–2 м, т. е. водоем непригодный для плавания крупных кораблей. Это препятствие не позволяло Петербургу превратиться в полноценный порт. Нужно было проложить по дну «лужи» судоходный фарватер, о чем свидетельствует и сама Екатерина II в своих «Записках»:
Императрица ⟨Елизавета I⟩ хотела остаться в Кронштадте, чтобы видеть, как снова выпустят воду из канала, но она уехала на третий день, а спуск так и не удался: этот канал не был осушен до тех пор, пока в мое царствование я не велела выстроить огненную мельницу ⟨видимо, паровую машину, что для России середины XVIII в. выглядит несколько преждевременным⟩, которая удаляет из него воду, впрочем, это было бы и невозможное тогда дело, так как дно канала ниже моря, но этого не предусмотрели.
И кто же это, интересно, «не предусмотрел»? Уж не великий ли академик-герой-мореплаватель-плотник?
Получается, что масштабная внешняя торговля через Архангельск велась и спустя полстолетия после основания Санкт-Петербурга. В прошении купцов упоминаются 27 торговых домов, из которых 5 имеют на Белом море постоянные представительства, и это только гамбургских, самых отборных, не стесняющихся написать самой императрице и имеющих для этого необходимые дипломатические связи. А сколько там могло быть предпринимателей средней руки и мелких, а также крупных, но не имеющих агентов при дворе… А сколько торговцев из других стран? К тому же, поскольку свой хлеб жители побережья Белого моря не выращивали, были еще накладные расходы, связанные с доставкой зерна по рекам и суше из южных регионов России до Архангельска. И всё равно этот путь, судя по всему, был выгоднее, чем через Санкт-Петербург.
Помимо Маркизовой лужи было на пути товаров из Европы вглубь России через Неву и Волхов еще одно препятствие: Ивановские пороги. Вот как пишет о них датский дипломат Юст Юль, которого Петр I пригласил на некое увеселительное мероприятие в Шлиссельбург:
Никто (из нас) не знал, где царь. Наконец (нам) сказали, что он находится в версте отсюда и осматривает там выдуманное им приспособление для переправы судов чрез пороги. (Сделанный им в тот день опыт) удался. Небольшой галиот, сидевший в воде от 4 до 5 футов, был посредством этого приспособления переправлен против течения чрез большой водопад. Приспособление состоит в следующем. Между двумя плотами (утверждено) колесо, подобное мельничному; (концы его) оси, лежащие на этих плотах, захватывают своими зубцами шестерни воротов. Вороты такие же, какими обыкновенно подымают на купеческих судах якорь. Плоты стояли на якорях. К галиоту были прикреплены два каната, один к правому, другой к левому его борту; свободные концы канатов были намотаны на вороты на паромах. Когда мельничное колесо опускали настолько, что оно касалось реки, течение приводило его в круговое движение, а колесо передавало движение воротам, которые, наматывая на себя канаты, притягивали галиот. Однако порою при усиленном (действии воротов) паромные якоря не держали, тогда приходилось приподнять колесо. Когда якоря снова держали, колесо опять опускали (в воду). В конце концов удалось-таки перевести галиот. Тем не менее я считаю это изобретение непроизводительным, ибо подобного рода (переправа) судов может то и дело не удаваться оттого, что (плоты) будут тащить (за собою) якоря; да и, кроме того, представляется другое соображение: (спрашивается), как переправить (чрез водопад) самые плоты? Совершить это придется не иначе, как верпованием; если же верповать, то можно верповать (и другие суда) без этого приспособления.
В общем, не готов был Питер к полномасштабной внешней торговле ни при Петре, ни при Екатерине Великих. Возникает извечный вопрос: почему же новую столицу основали на столь неудобном месте, а не там, где находится, например, Кронштадт?
Официальная история представляет возникновение города на болотах Невы как колонизацию отбитых у шведов пустынных земель (зачем бы им так упорно сражаться за эти неудобицы?). Нынешние альтернативщики взахлеб рассказывают о городе Ниеншанце, который существовал в тех краях задолго до прихода Петра. «Не ссорьтесь, горячие финские парни», а перечитайте учебник истории (правда, не школьный, а вузовский). Там вы с удивлением обнаружите, что Московия отвоевала земли у Финского залива у Новгорода в 1470-м году, а утратила в 1617-м, когда шведы их прибрали к рукам под шумок Смуты. Т.е. до XVI в. там уже многие столетия жили новгородцы, с 1617 по 1703… новгородцы же, но под протекторатом Швеции. Пустынными и необжитыми их никак не назовешь. Всегда там велась торговлишка, основанная на том, что крупные партии товаров, прибывшие до пределов моря с нормальной глубиной, пергружались на мелкие лодчонки, обозики и т.п. и небольшими партиями по путанной системе речек, озер, волоков, каналов доставлялась вглубь России. Работы хватало всем. Это и был Новгород — не город, а обширная конгломерация со своей инфраструктурой: пристанями, складами, крепостями.
С 1617 года всё это хозяйство оказалось в руках шведов, и находилось под протекторатом их короля без малого 100 лет. За это время много что могло быть там построено: и гранитные набережные, и неприступные фортификационные сооружения вроде Шлиссельбургской крепости, и каменные храмы необычной для русской традиции архитектуры. Недаром грамота по случаю смерти шведского короля Карла IX написана на русском языке латинскими буквами, видимо, чтобы глашатай мог прочесть ее славянским подданным не зная русского языка. Кстати, был у этого короля сын, принц Карл-Филипп (в нынешней Швеции живет его коллега-тезка). Знаете из какой династии была его мама? Из Голштейн-Готторпских. Еще раз: на дворе 1617 год, а Голштейн-Готторпские уже в России, хоть и неформально. Формально они займут русский трон лишь спустя 150 лет, когда власть перейдет к Петру III. Так что говорить о том, что Петербург возник «на пустом месте» не приходится, и не только из-за существования Ниеншанца.
На заставке моя любимая картина из собрания Третьяковской галереи: Василий Григорьевич Худяков «Стычка с финляндскими контрабандистами», написана в 1853 году.
P.S. По поводу торговли зерном с Гамбургом. Есть такое выражение — «по гамбургскому счету», т. е. без плутовства. В Германии оно неизвестно и не используется. Жизнь же этой фразе дал, говорят, советский писатель В. Шкловский. Он любил рассказывать байку о том, что в Гамбурге некогда существовало полуподпольное заведение, где спортсмены-борцы раз в год состязались по-честному, а не по указке владельцев тотализатора. Выглядит как натяжка. Почему именно в Гамбурге? Почему слово «счет» трактуется как спортивный, а не финансовый термин? Гораздо разумнее предположить, что «гамбургским счетом» русские экспортеры зерна называли окончательные цены в пункте назначения, а не у посредников.