На прослушивание оперы Модеста Петровича Мусогрского «Хованщина» меня подтолкнула такая цепочка обстоятельств. Закончив чтение «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина, я решил освежить и другие свои знания по отечественной истории. На глаза как раз попалась ссылка на аудиокнигу С. В. Волкова «Краткая история Российской Империи». Автор — наш современник, известный блоггер ЖЖ, один из ведущих профессиональных историков в нынешней России. Его книга изобилует цифрами и фактами, порой уникальными, отличается целостностью изложения, отсутствием идеологических перекосов, но… очень скучна. Даже не хочу добавлять здесь «не в обиду ему будет сказано». Он и сам, пожалуй, знает, что скучна, не для развлечения писал, а для обучения. Мне же хотелось чего-то, что позволило бы почувствовать описываемую эпоху (не так уж важно какую именно) так же отчетливо, как после прочтения пушкинской «Истории Пугачевского бунта». Вот тут я и вспомнил, о давнем намерении послушать «Хованщину», изначально, правда, продиктованном стремлением не столько углубиться в российскую историю, сколько приобщиться к оперному искусству.

Провинциалу, интересующемуся культурой, нынешние информационные технологии дают много возможностей. Проще всего с литературой: книги (а теперь еще и аудиокниги, и электронные книги) легкодоступны повсеместно. Несложно изучить и шедевры кинематографа, смачно пиратствуя на просторах так и не перекрытых до конца государством и корпорациями торрентов. Немного сложнее с музыкой (за исключением оперы, о которой речь впереди). Для того, чтобы стать в ней хоть в какой-то мере знатоком, помимо слуха хорошо бы иметь под боком концертный зал, филармонию, но можно обойтись и грамзаписями. И все-таки есть у провинциала с культурными амбициями три «беды»: опера, балет и живопись. Выучить названия картин и имена художников по репродукциям и видеть их подлинники в галереях — несопоставимые вещи, много раз в этом убеждался в столичных музеях. Про балет и речи быть не может: только присутствие в зале можно считать полноценным приобщением к этому искусству. С оперой, правда, всё несколько сложнее.

С одной стороны, есть ценители такие, как профессор Преображенский из с его привычкой почти ежевечерне посещать оперу. Этот булгаковский персонаж устанавливает высокую планку: столичные завсегдатаи оперных театров с легкостью осваивают то, что провинциалам не узнать и за десятилетие. Само присутствие в зале, наполненном знатоками, побуждает запоминать слова и музыку, проникаться духом произведения, интересоваться происхождением сюжета и биографией композитора. Жители столиц с высоким культурным уровнем без труда ориентируются в десятках оперных произведений. Всегда восхищаюсь в этом плане ведущим «Своей игры» Петром Кулешовым, угадывающим любой фрагмент «с трех нот» и искренне возмущающегося, когда участники его шоу стыдливо разводят руками, отвечая на «оперные» вопросы: «Как этого можно не знать?!».

Но у проблемы проникновения оперы в провинцию есть и другая сторона: со времен появления радио как государства, так и корпорации много раз пытались привить «в массах» любовь к этому искусству техническими средствами. В советское время эти усилия были особенно заметны. В каждой квартире был громкоговоритель, через который транслировалось, наряду с официальными новостями и развлекательными передачами, довольно много классической музыки. Знатоками такой подход граждан не делал (хрипловатый динамик мало для этого пригоден), но более-менее ориентироваться если не в оперном искусстве, то в наиболее знаменитых фрагментах выдающихся произведений, учил.

Еще больше сдвинули проблему с мертвой точки грампластинки, которые в изобилии штамповал с начала XX в. Апрелевский завод. Привычка слушать оперу не в концертном зале, а дома, на граммофоне (позднее патефоне, проигрывателе), была распространенной даже в раннем СССР. Вспомним еще одного булгаковского героя, которого грамзапись спасла от самоубийства:

Я приложил дуло к виску, неверным пальцем нашарил собачку. В это же время снизу послышались очень знакомые мне звуки, сипло заиграл оркестр, и тенор в граммофоне запел:

• Но мне Бог возвратит ли все?!

«Батюшки! «Фауст»! — подумал я. — Ну, уж это действительно вовремя. Однако подожду выхода Мефистофеля. В последний раз. Больше никогда не услышу».

Оркестр то пропадал под полом, то появлялся, но тенор кричал все громче:

– Проклинаю я жизнь, веру и все науки!

«Сейчас, сейчас, — думал я, — но как быстро он поет!»

Тенор крикнул отчаянно, затем грохнул оркестр.

Дрожащий палец лег на собачку, и в это мгновение грохот оглушил меня, сердце куда-то провалилось, мне показалось, что пламя вылетело из керосинки в потолок, я уронил револьвер.

Тут нужно сделать оговорку: слушать оперу с грампластинок любили, скорее всего, те же, кто довольно посмотрел ее вживую. Качество записи было низким и вряд ли способным привлечь неофитов, так что слушатели, опираясь на загрязненный шумами и подрезанный по частотам звук, слушали скорее свои воспоминания о настоящей опере, которым звуковая дорожка лишь «указывала путь». Но годы шли, качество грампластинок к концу существования Советского Союза было довольно высоким и хорошие проигрыватели тоже, в конце-концов, перестали быть предметами роскоши, хотя высококлассная аудиосистема была в позднем СССР для многих была более явным маркером зажиточности, чем даже автомобиль.

Сегодня любое музыкальное произведение можно «раздобыть» с помощью Интернета за считанные минуты. Меломан из провинции при желании может слушать оперную музыку, но доступность это еще не всё. Представьте себе человека из не столичного города, купившего пластинку с оперой. Он приходит домой, ставит ее на проигрыватель, добросовестно пытается понять происходящее, но музыка, за исключением некоторых арий и увертюр, не так мелодична, как привычные популярные песни или даже наиболее известные произведения других серьезных жанров — фрагменты симфоний, концерты, сонаты. Слова, да еще иногда и иностранные, которые выпевают оперные исполнители, часто не разборчивы, а если и разборчивы, то сюжет никак не вырисовывается. Можно, конечно, прочитать текст на конверте, а в наши дни — обратиться к Википедии, но даже если получил какие-то впечатления — с кем ими поделишься? Оперный театр тем и хорош, что сразу же после спектакля (или даже в антракте) можно обменяться мнениями с другими слушателями.

В общем, попытки приобщиться к оперной музыке проживая в провинции — занятие неблагодарное. Я много раз пытался, но всё заканчивалось мыслями: «Честно сделал всё, что мог, сдаюсь». Отсутствием музыкального слуха это, кстати, не объясняется. Слух какой-никакой есть. «Не идет» опера потому, что нет живого сообщества, нет атмосферы (вспомнился, почему-то, французский фильм «Дива», ныне почти забытый). К счастью в оперы, описывающие исторические события, заложен другой стимул: с их помощью можно постигать историю. Поэтому «Хованщина» давно уже манила меня как некая «точка входа» в мир оперы.

Даже само слово — «Хованщина» — отдает какой-то романтикой. Когда-то я думал, что оно сродни какой-нибудь «Полтавщине», и речь там идет об украинских казаках или еще о чем-то таком. Оказалось, что Хованщина скорее из той же, извиняюсь за каламбур, оперы, что и Бироновщина или Ежовщина. Слово это происходит от фамилии князя Хованского, ставшего при царевне Софье (70–80-е гг. XVII в.) почти полновластным диктатором (как тот же Бирон при царице Анне Иоанновне).

Интерес к этому музыкальному произведению подогрел когда-то ещё и Венедикт Ерофеев, написавший в повести «Москва-Петушки»:

– А Модест-то Мусоргский! Бог ты мой, а Модест-то Мусоргский! Вы знаете, как он писал свою бессмертную оперу “Хованщина”? Это смех и горе. Модест Мусоргский лежит в канаве с перепою, а мимо проходит Николай Римский-Корсаков, в смокинге и с бамбуковой тростью. Остановится Николай Римский-Корсаков, пощекочет Модеста своей тростью и говорит: «Вставай! Иди умойся и садись дописывать свою божественную оперу «Хованщина»!»

И вот они сидят — Николай Римский-Корсаков в креслах сидит, закинув ногу за ногу, с цилиндром на отлете. А напротив него — Модест Мусоргский, весь томный, весь небритый, — пригнувшись на лавочке, потеет и пишет ноты. Модест на лавочке похмелиться хочет: что ему ноты! А Николай Римский-Корсаков с цилиндром на отлете похмелиться не дает…

В общем, припомнив все эти свои давние размышления, я решил, что «мой час настал» (да, это уже из другой оперы).

Раздобыв качественную аудиозапись, начал слушать и сразу же уперся в привычное «ничего непонятно». Но, как человек опытный, решил не сдаваться, а почитать про описываемые события, для начала, в Википедии. Со второй попытки прослушивания продвинулся чуть дальше, но всё равно слушать без ощущения, что значительная часть смысла ускользает, не получалось. Тогда пошел на крайнюю меру: скачал либретто и стал слушать и отслеживать происходящее по тексту. Процесс напоминает просмотр фильма на иностранном языке с субтитрами. Вот это было совсем другое дело. Быстро втянувшись в суть сюжетной канвы, я, наконец-то, начал улавливать нюансы драмы.

Но разве оперу слушают ради драматургии, а не ради музыки? В данном случае первая не менее, а может и более важна, чем вторая. Вообще говоря, оперные либретто как литературные произведения не обязаны быть слишком уж сильными, чтобы не отвлекать слушателя он музыкальной составляющей. Их авторы зачастую не особенно следят за логикой событий или соответствием исходному литературному произведению. Так, опера Чайковского «Евгений Онегин» и роман Пушкина «Евгений Онегин» по своей текстовой составляющей не слишком-то похожи. Мусоргский в своем либретто тоже с фактами обошелся довольно вольно, но это сторицей искупается художественными достоинствами.

У меня восхищение вызывает тот факт, что либретто Мусоргский написал сам и, похоже, вложив в текст «Хованщины» всё вдохновение, композитор выдохся. Чтобы написать музыку в полном объеме, сил уже не хватило. Хорошо известно, что оперу после смерти композитора дорабатывали его друзья и последователи. А вот текст получился великолепный. Думаю, сопоставимый по драмарургическим качествам с тем же «Борисом Годуновым» Пушкина. По крайней мере по искреннему стремлению вжиться в события эпохи и переживанию за судьбу страны.

Я планирую раздобыть биографию Мусоргского и подробнее узнать о том, как он работал над оперой, но даже после простого прочтения либретто «Хованщины» видно, что написано это не просто «из головы». Видимо, и архивный, и этнографический, и даже лингвистический материал автор глубоко изучил (персонажи изъясняются на старинном языке). В общем, вживался в историческую канву на совесть. Это принесло свои плоды: в опере удалось ярко показать разные слои русского общества эпохи правления Софьи и Хованского: от простых людей, приехавших в Москву на церкви поглазеть, до князей с боярами.

Почему Мусоргский выбрал для своей оперы этот не слишком популярный сюжет отечественной истории, к которому кроме него никто из композиторов, писателей и художников, по большому счету, не обращался? Может быть именно поэтому — чтобы сделать эти исторические события известнее. Правление Хованского и его падение, судя по опере, — водораздел между старой Русью и Россией Петра Великого, модернизированной, но беспощадной к той самой старине.

Действующие лица и события «Хованщины» сейчас малоизвестны, в отличие от времен, когда эта опера только появилась на сцене (премьера состоялась в 1886 г.). В Российской же империи знатоков истории, для которых фамилии Хованский, Голицын, Шалковитый не были пустым звуком, было существенно больше. Поэтому расскажу об основных персонажах действа. Понятное дело, что я сам о них только что прочитал в Википедии и паре-тройке сопутствующих источников, но там всё изложено сухо, а «Хованщину» я решил слушать, напомню, именно для того, чтобы погрузиться в эпоху. Эдакое путешествие на машине времени. И оно, я считаю, удалось, чем и спешу поделиться.

Князь Иван Андреевич Хованский — человек заслуженный. По нынешним временам кто-то вроде ближайших приближенных Самого, прошедших и проведших страну через бурные годы смут и опасностей. В молодости князь воеводствовал в бесконечных вооруженных конфликтах со Швецией и Речью Посполитой, а в совсем недавнем относительно событий оперы прошлом защищал страну от кочевников. Кто знаком с типажом нынешнего 60-летнего руководителя полугосударственного предприятия рангом от «средней руки» и выше, вполне может представить себе князя Хованского. Эдакий альфа-самец, уже утративший молодую удаль и смекалку (если таковая вообще когда-либо была ему присуща). У него, как полагается, есть гарем, в котором, кстати, не только русские женщины, но и пленные персиянки. И конечно же, у Ивана Андреевича сонм челяди, зависимых от него людей (стрельцов в первую очередь), подобострастно и искренне встающих перед ним при любом удобном случае в позу подчинения. А уж когда «припекает» и подавно:

КУЗЬКА Стрельцы! Спросим батю: правда ль то, аль нет, что нам чёрт подьячий понагородил о рейтарах, да о петровцах. Так ли?
С ТРЕЛЕЦКИЕ ЖЁНЫ Спросим!
С ТРЕЛЬЦЫ Спросим!
С ТРЕЛЬЦЫ , С ТРЕЛЕЦКИЕ ЖЁНЫ
Батя, батя, выйди к нам!
Батя, батя, выйди к нам!
Детки просят,
тебя зовут.
Батя, батя, выйди к нам!
(ждут)
Батя, батя, выйди к нам!
Батя, батя, выйди к нам!
Детки просят,
тебя зовут.
Батя, батя, выйди к нам!
Князь Иван Хованский показывается под навесом терема и спускается к теремному крыльцу.
ИВАН ХОВАНСКИЙ Здорово, детки, на добрый час, здорово!
СТРЕЛЬЦЫ , СТРЕЛЕЦКИЕ ЖЁНЫ На радость и славу живи и здравствуй, батя!
ИВАН ХОВАНСКИЙ Зачем меня вы звали?
Аль беда какая с вами приключилась?
СТРЕЛЬЦЫ , Рейтары да петровцы губят нас.

Иван Андреевич, конечно, князь авторитетный, но, кажется, недалекий, как и все люди такого типа. Как святыню бережет он местничество, государственную иерархию, легко впадает в эмоции, несмотря на солидные возраст и должность. Пишут, что даже царь Алексей Михайлович ему прямым текстом говоривал: «Я тебя взыскал и выбрал на службу, а то тебя всяк называл дураком».

Сын Ивана Андреевича — князь Андрей Хованский — типичный мажорик по нынешним понятиям. Дерзкий и борзой, когда чувствует безнаказанность и батино прикрытие (грозится зарезать невесту, напомнившую о нарушенном обещании жениться) и совершенно беспомощный, когда блатная защита не действует (падение старшего Хованского и погоня «петровцев» за раскольниками). Он падок до женского пола, и, конечно же, «избегает серьезных отношений». Это само по себе не такой уж грех для молодого человека, но одной из его пассий становится Эмма — иностранка, «лютерка», жительница Немецкой слободы. Ему очень хочется добавить ее в свой амурный список, она сопротивляется, но не из обычного в таких случаях кокетства, а по гораздо более глубокой причине:

ЭММА Пустите, пустите! Оставьте, пустите меня!… Вы страшны!
АНДРЕЙ ХОВАНСКИЙ Нет, нет, голубке не уйти от сокола хищного!
ЭММА Сжальтесь, сжальтесь! Умоляю, сжальтесь!
АНДРЕЙ ХОВАНСКИЙ Ай, спесива стала голубка, да в когтях у сокола.
(Эмма вырывается.)
ЭММА Слушайте! Я знаю вас: вы князь Хованский.
Вы убили отца моего, вы жениха изгнали;
вы не сжалились даже над бедной матерью моей.
Ну, что ж вы?… Ну, казните меня,
я ведь в ваших руках!
АНДРЕЙ ХОВАНСКИЙ Как хороша ты, пташка, во гневе!
Словно за малых птенцов встрепенулася.
Ах, полюби меня, красавица! Ах, не тупи ты
очи ясные о сыру землю!
ЭММА Пустите меня! Если надо скорей убейте меня… убейте!
АНДРЕЙ ХОВАНСКИЙ Отдайся мне!
ЭММА Боже мой!
АНДРЕЙ ХОВАНСКИЙ Не пытай меня!
ЭММА Что он говорит?

Как это современно звучит: «Полюби и не тупи»… Молодой князь не видит сквозь свою похоть, что отдайся ему Эмма — это было бы для нее гораздо большим бесчестьем чем обычные «грехи молодости»: предательством памяти загубленных Хованскими родных. Эмма же, наряду со страхом, испытывает недоумение: как может не понимать таких вещей человек, облеченный благородным титулом? В этом эпизоде вообще можно увидеть символическое изображение бытующего в России и поныне отношения отечественной «золотой молодежи» к Европе: «пользоваться хочу, понимать не хочу».

Раз уж речи зашла о Западе и его уходящем корнями в далекое прошлое «тлетворном влиянии», нельзя не остановиться на фигуре еще одного участвующего в опере князя — Василия Голицина. Присмотревшись к ней, можно без особых усилий увидеть до сих пор не сильно изменившийся типаж отечественного либерала от власти. Он Европу уже не просто использует походя, а считает ее неотъемлемой частью своей жизни (хотя, скорее всего, начинал когда-то с того же, с чего и князь Андрей). Намечая декорации сцены, Мусоргский пишет в либретто: «Летний кабинет князя Василия Голицина. Обстановка в смешанном вкусе: московско-европейском. В окно виден садик и красивая решётка на каменных столбах».

Вот это «в московско-европейском вкусе» (явная перекличка с «французско-нижегородским» Грибоедова), и есть характеристика «прогрессистов» типа Василия Голицина. Он с брезгливой гримасой воротит нос от московского местничества, но «ведь мы же с вами понимаем», с местничеством нужно считаться, а то вмиг станешь не князем, а голью перекатной. А Василий Голицын, всё-таки, видит себя в первую очередь князем. Ради сохранения этого титула и всего, что с ним связано, он готов вежливо и на равных общаться с чуждыми ему по духу людьми, такими как Иван Хованский.

Василий Голицын, вроде как, даже затевал какие-то праевропейские реформы, пошатнувшие местничество, однако принципиальности ему не хватило и в конечном итоге он допустил возврат к старине. В эпизоде с едва не изнасилованной Эммой князь Голицын робеет заступиться за своих друзей европейцев, открытым текстом говорит, что не хочет портить отношений с Хованскими:

ПАСТОР Я знаю священный ваш обычай, князь,
никогда не отвергать прошений сынов Европы,
любимой вами; простите, я осмелился тревожить вас
в высоких думах ваших!
ГОЛИЦИН Прошу вас мне поведать, пастор, чем так смущены вы;
не стесняйтесь, прошу вас, скажите мне:
что тревожит вас?
ПАСТОР Злоба и ненависть, презренье и мщенья жажда,
целый мир проклятых противоречий терзают сердце моё.
ГОЛИЦИН Что с вами?
ПАСТОР Князь Хованский, juniог…
ГОЛИЦИН
(тревожно)
Ну!…
ПАСТОР …Сегодня на площади…
ГОЛИЦИН Ну же!…
ПАСТОР …Обидел девушку…
Г ЛИЦИН Вот как!
ПАСТОР …Несчастную сиротку…
ГОЛИЦИН Эмму?
ПАСТОР Да, князь!
ГОЛИЦИН
(про себя)
Так вот в чём дело!
(Пастору.)
Видите, гер пастор, о, прошу вас, успокойтесь;
не могу входить я в дело частное Хованских.
ПАСТОР
(про себя)
Боже мой!
ГОЛИЦИН Но если будет вам угодно просить,
в пределах дарованой мне власти,
об улучшеньях и о льготах возможных
Вместе
ГОЛИЦИН для вас, для паствы вашей…
ПАСТОР
(про себя)
Удобный случай!

(Князь Хованский juniог — вот вам еще один готовый мем из «Хованщины»).

Вот так. Изнасилование — не уголовное преступление, а «дело частное Хованских». И, кстати, удобный повод «подкормить» влиятельных европейских партнеров, чтобы не выносили сор из избы. Кстати, когда я слушал постановку оперы и одновременно читал либретто, заметил, что этот эпизод (как и многие другие) из современной оперы исключен. А ведь у Мусоргского он один из ключевых.

В общем, «европеец-реформатор» из Василия Голицына так себе. А действительно удачливый модернизатор общества — молодой царь Петр — на сцене так и не появляется. Он с верными ему «рейтерами» и «потешными» лишь барагозит где-то за кулисами, приводя в смятение всех участников «Хованщины».

Много еще среди персонажей оперы Мусоргского типажей, перекочевавших сквозь столетия в наши дни. Это и siloviki (стрельцы), сначала разорившие страну непомерными расходами на войны (героические, но довольно бездарные, если сравнивать с петровским подходом к делу), а теперь жалующимися на то, что кормиться стало не с чего. Это и второстепенный, но важный персонаж — боярин Шалковитый, честный служака, который удержится при любой власти, потому что понимает, что служить нужно не сильным мира сего, а стране, или хотя бы государству. Самый полюбившийся персонаж — «строчила»-подьячий. Это мелкий чиновник, который, в отличие от Шалковитова, особой любовью к государству не отличается и никогда не упускает случая набить карман, даже с некоторым риском для себя. Зато он и дело свое знает на отлично, и это умение решать практические задачи перевешивает его вороватость. Эдакий представитель «менеджеров среднего звена», или даже «офисного планктона» по нынешним временам.

Есть в опере и персонажи из нашего быта уже, к сожалению, ушедшие: старообрядцы, религиозные подвижники, радетели за веру. Причем ушли они именно так, как показано в «Хованщине»: сгорели в пожарах гражданских войн, в смутах, в репрессиях. Среди них выделяется Марфа, которая является одновременно и одной из самых ревностных христианок, и колдуньей. Как это в ней совмещается — оставим на совести Модеста Петровича.

На этом я завершаю обзор своих впечатлений от оперы. Есть и другие, но они более личные, менее отчетливые, и писать о них нет ни желания, ни времени. Но что же музыка-то? А вот не знаю. В музыке я разбираюсь не настолько, чтобы высказывать свое мнение. Скажу только, что фрагментов, ставших оперными хитами, то есть таких, которые узнаются по первым звукам, «Хованщина» почти не содержит. Единственное исключение — увертюра, которую какая-то кинокомпания, снимающая исторические сериалы, задействовала в своей заставке. Для меня «Хованщина», после всех усилий, связанных с ее постижением, стала, в первую очередь, одним из недооцененных в русской литературе драматических произведений и, несмотря на хронологические вольности, добротной исторической реконструкцией, не утратившей актуальности.