Рок-опера «Юнона и Авось» известна отечественному зрителю прежде всего по двум номерам: «Ты меня на рассвете разбудишь» и «Аллилуйя любви». Почему не «Аллилуйя Российско-Американской компании» или «Разгромим самураев на рассвете» — непонятно, ведь арии с такими словами гораздо лучше отражали бы исторический контекст произведения. Но прежде, чем речь пойдет о событиях, на фоне которых развивалась история любви 42-летнего графа Н. П. Резанова (что, интересно, нарезали его предки?), и 16-летней дочки калифорнийского губернатора Кончиты (полное имя — Концепция) Аргуэльо, следует несколько сотен слов сказать о таком удивительном культурном явлении, как советская рок-опера*.
* Понятие «рок», вызывавшее в тогдашнем СССР бурю эмоций даже будучи преподнесенным в гомеопатических количествах, было почти под запретом. В официальных кругах предпочитали говорить не «рок-опера», а «зонг-опера». Украшать сценические произведения «зонгами» (в переводе с немецкого — «песнями»), помогающими понять сюжет придумал Бертольд Брехт. С этой точки зрения советскую грампластинку «Алиса в Стране чудес», по мотивам которой недавно сняли очередной российский фильм-ремейк, тоже можно назвать «зонг-оперой». По крайней мере Владимир Высоцкий, который исполняет там вокальные номера, настаивал, чтобы их называли именно зонгами, а не песнями.
В 1970-х советские идеологи (по крайней мере, наиболее прогрессивная их часть) почуяли неладное. Все способы надувательства, с помощью которых они намеревались заставить советских людей работать за еду (а еще лучше — чтобы и об этом не заботиться), утратили действенность. Пролетарский интернационализм обанкротился еще в 1920-х. Попробовали, было, террор, но этот инструмент в 1930-х тоже быстро затупился. Оказалось, что если человека постоянно унижать, запугивать, и пытать, он не только не работает лучше, но может и вовсе «уйти в несознанку», а то и нанести ущерб социалистическому хозяйству своей безвременной кончиной.
Затем некоторое оживление в общественную жизнь привнесла Вторая мировая война, но этот вынужденный способ повышения производительности труда оказался слишком затратным, да еще и взрывоопасным (оставшиеся в живых мужчины запомнили, что такое держать в руках оружие). Потом, в 1950-х, была Оттепель, когда народ решили немножко подкормить и побаловать, но люди так истосковались по свободе, что вполне предсказуемо начали ей наслаждаться на полную катушку, а на работу опять забили. С середины 1960-х идеологические гайки снова стали закручиваться, но уже с наращиванием каких-никаких методов экономического стимулирования. Система, хоть и со скрипом, зашевелилась. Казалось бы, живи и радуйся, но увы, получившийся брежневский застой как-то уж очень подозрительно напоминал самый обыкновенный капитализм.
Задача у идеологов была трудная, и даже, как лет через 20 выяснилось, невыполнимая: замаскировать унылую диктатуру не слишком престижного, латиноамериканского по сути пошиба под общество развитого социализма, т. е. бензоколонку — под научно-исследовательский институт, да не просто замаскировать, а используя только кумач (его никто не отменял) да горсточку имен, причисленных к лику «прогрессивного дворянства». Правда, еще можно было оперировать легендами и мифами народов мира, но только в той их части, где не изображается эксплуатация человека человеком (а там, как выяснилось, иногда изображаются и явления похлеще). Со временем, чтобы идеологически выдержанные произведения получались позабористей да помолодежнее, разрешили сопровождать их «современным музыкальным оформлением», под которым подразумевался, конечно же, рок. Он, как считали советские идеологи, бывает «упаднический», а бывает и «прогрессивный», который «за рабочий класс», так что смотрите, мол, авторы, не промахнитесь.
Модернизацию идеологии начали с попытки привлечения внимания советской общественности к древнегреческим мифам. Первая отечественная рок-опера, — «Орфей и Эвридика» (1975, комп. Александр Журбин, либретто Юрий Димитрин), — судя по количеству исполнений, вполне удалась, хотя сюжет был не слишком понятным для нашего человека. Античная мифология здесь так и не прижилась, несмотря на титанические усилия московских идеологов. В общем, если бы эта рок-опера было хитом, мы до сих пор слушали бы ее фрагменты, но, поскольку этого не происходит, следует признать, что «Орфей и Эвридика» оказалась произведением модным лишь для своего времени, ныне же утратившим актуальность и популярность.
В 1975 г. Алексей Рыбников написал рок-оперу — «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», основанную на одноименной поэме Пабло Неруды, и это, ребятушки, лютый п…ц. По задумке она повествует о нелегкой судьбе латиноамериканских бедняков, решивших попытать счастья на золотых приисках Калифорнии, но по факту получилось смакование изнасилования и бандитизма. Это травмирующее произведение (держитесь от него подальше и детям не показывайте) худсовет отклонял 11 (!) раз, но кто-то влиятельный, все-таки, продавил постановку, запись пластинки, да еще и одноименный фильм умудрились снять. Не случайно когда артистический успех стал определяться не указивками начальства (подчас теневого), а кассовыми сборами, популярность этой рок-оперы мгновенно сдулась до нуля.
Конечно, травмирующих произведений немало и в западной культуре, но там всегда есть что-то, ради чего хочется пересматривать даже жесткие фильмы. Например, «Криминальное чтиво» на поверку оказывается гротеском, а если присмотреться — учит обходить стороной безжалостный, но при этом безмозглый преступный мир. «Хороший, Плохой, Злой» тоже рождественской сказкой не назовешь, но там воспевается индивидуализм, право не столько сильного, сколько разумного. В «Звезде и смерти Хоакина Мурьеты» же под криминальные разборки пытаются подвести идеологический фундамент, мол, гринго всех обижают, к своим сокровищам никого не подпускают, а несчастным латиносам тоже ведь хочется пожить «как белый человек», хотя, казалось бы, в Латинской Америке природных богатств не меньше, чем в Калифорнии.
«Юнона и Авось» (1980, комп. Алексей Рыбников) стал самым успешным советским музыкальным спектаклем такого рода. Он до сих пор «на слуху» и собирает аншлаги, о нем речь пойдет ниже*.
* В позднесоветские годы вышло и еще несколько рок-опер: «Фламандская легенда» (1982), «Стадион» (1985, опять про страдания латиноамериканцев) и даже «Мастер и Маргарита» (1985), куда же без нее. Они даже близко не приблизились по популярности не только к «Юноне и Авось», но даже к «Звезде и смерти…». Советские идеологи в очередной раз прозевали тренд: рок-опера и прогрессивный рок вообще (Yes, Pink Floyd, Jethro Tull…) оказались не слишком подходящими средствами для ответа на серьезные философские вопросы. Рок — музыка развлекательная, и именно в эту нишу он вернулся после многолетних попыток конкурировать с классической оперой и мюзиклом. По-настоящему успешных рок-опер на Западе, откровенно говоря, всего две: «Tommy» (The Who, 1969) и «Jesus Christ Superstar» (Andrew Lloyd Webber & Tim Rice, 1971). Чтобы этот жанр совсем уж не потерял лицо, в этот перечень иногда добавляют еще и «The Wall» (Pink Floyd, 1979), но я, например, воспринимаю это уже как натяжку.
Обстоятельства появления рок-оперы «Юнона и Авось» Андрей Вознесенский описывал так:
Моя первая с Марком Захаровым встреча состоялась, когда он предложил мне написать слова мюзикла на тему «Слова о полку Игореве». Тогда я был наглый молодой поэт, мне казалось непонятным, зачем надо писать нечто славянофильское по «Слову о полку Игореве», в то время как неизвестен его автор и даже неизвестно, был или нет автор «Слова». Я говорю: «У меня есть своя поэма, она называется «Авось!» о любви сорокадвухлетнего графа Резанова к шестнадцатилетней Кончите, давайте сделаем оперу по этой поэме». Марк растерялся немножечко и сказал: «Давайте я почитаю». На следующий день он мне сказал, что он согласен и что мы сделаем оперу, причем выбор композитора будет его, Марка. Он выбрал Алексея Рыбникова.
Здесь уже звучит лукавство. «Слово о полку Игореве» было важным этапом на пути поиска новой идеологии для СССР. (Это действительно странное произведение. Я вообще подозреваю, что оно описывает не противостояние славян с половцами в XII в., а события одной из Крымских войн времен Екатерины II).
Советская власть стала мощно пиарить «Слово…» в конце 1960-х. Еще во времена Великой Отечественной войны большевики поняли, что подъем патриотизма возможен только в стране, у которой есть более-менее древняя история, а в СССР привыкли всё, что сделано до 1917 г. подвергать поруганию или осмеянию. Реабилитация некоторой части дворянства (помимо декабристов, которые, как «разбудившие Герцена» и так получили от советской власти охранную грамоту), оказалась действенной мерой и помогла в достижении Победы. После войны пару десятилетий было не до исторических штудий, но брежневский кризис идеологии вновь поставил вопрос ребром: как возбудить патриотизм у замученных советской безнадегой людей, чем заменить вызывающие у граждан откровенную скуку (или, что еще хуже — «нездоровый интерес» к Белой армии) байки о Революции и Гражданской войне?
История Древней Руси прекрасно подходила для того, чтобы заполнить пустоту в головах истосковавшихся по достойному прошлому граждан. На смену «комиссарам в пыльных шлемах» пришли богатыри в шлемах вполне себе железных. Единственное неудобство заключалось в том, что дореволюционная история России была густо замешана на Православии. До полноценных «заигрываний с боженькой» советская власть на тот момент еще не дозрела, а вот «Слово о полку Игоревом» в этом отношении было продуктом что надо: христианской символики там почти нет, и даже немногочисленные упоминания о ней, которые можно найти в конце произведения, можно выдать за чужеродную вставку.
В 1970-е гг. Россия испытала настоящее нашествие Ярославн. Даже к городу Ярославлю хотели примотать синей изолентой это имя в качестве гимна («Ярославна, тебя я славлю… Славлю молодость Ярославля»), хотя жила Ярославна из «Слова…» в Новгороде-Северском (Украина), а о городе на Волге «имени себя», скорее всего, и не подозревала. И уж кому-кому, как не Андрею Вознесенскому было знать о важности «Слова…» в официальной идеологии. Например, в томике его стихов «Иверский свет», которым я зачитывался в 1984 г., плачущая в «Путивле на забрале» княгиня вполне упоминается, причем один раз именно в поэме «Авось!», да еще в самом, так сказать, концептуальном месте:
Плачет с сан-францисской колокольни
барышня. Аукается с ней
Ярославна? Нет, Кончаковна —
Кончаковне посолоней!
Странно, конечно, что поэт, выполняющий идеологический заказ, симпатизирует не русской княгине, а половчанке, дочери хана Кончака, которая в «Слове…» даже не упоминается. С какого перепугу ей «посолоней»? С ханом, вроде, ничего страшного не случилось, разве что, пленника упустил, войну половцы выиграли… Наверно, хотел обыграть созвучность имен Кончита и Кончаковна. В общем, душа поэта — потемки. Зато дальше начинается операция «Немыслимое». Правоверная 16-летняя католичка начинает поносить Богоматерь словами, которые даже у меня, человека совсем не религиозного, вызывают некоторое «оскорбление чувств»:
Пособи мне, как пособила б
баба бабе. Ах, Божья Мать,
ты, которая не любила,
как ты можешь меня понять?!
Как нища ты, людская вселенная,
в боги выбравшая свои
плод искусственного осеменения,
дитя духа и нелюбви!
Нелюбовь в ваших сводах законочных.
Где ж исток?
Губернаторская дочь, Конча,
рада я, что сын твой издох!…
Поэт вложил в уста юной героини слова и мысли, испанским девушкам XIX в. совсем не свойственные. Где, как не в Латинской Америке культ Богоматери по силе едва ли не превосходит тот, что связан с самим Иисусом Христом? Да, чего только не наговоришь в состоянии влюбленности, но если бы Конча была такой конченной развратницей и богохульницей, она не стала бы ждать своего суженого Резанова 35 лет и не закончила бы свои дни в монастыре. Ну, да это так, к между прочим.
Вернемся к «Слову о полку Игореве». Его идеологический заряд в СССР тоже «не выстрелил». Нет, интеллигенция-то, конечно, была в восторге от свежей, по сравнению с марксизмом-ленинизмом, струи, а вот «глубинный пипл» хавал все эти «колокольни морковками, церквушки свёколками» как-то вяловато. Вот в этом и заключается суть вышеупомянутого разговора Андрея Вознесенского с Марком Захаровым, мол, чувак, забей: «Слово…» и прочая древнерусская дурь уже не штырят, а вот у меня есть таблеточка позабористей. И выкатил историю про похождения графа Резанова в Калифорнию.
Тут бы к разбору сюжета поэмы «Авось!» и перейти, но сначала стоит порассуждать о партийности двух создателей знаменитой рок-оперы. С Марком Захаровым всё просто. Он возглавлял театр имени Ленинского комсомола, само название какового учреждения свидетельствует об ангажированности. Деятельность этого режиссера, может, и была «свободной», но репертуар несомненно согласовывался в верхах. Это и не скрывалось. Тот же Андрей Вознесенский писал в 2003 г. в похвальном слове к 70-летию режиссера:
Захарова упрекают в том, что он увлекается политикой, что он публично сжег свой партбилет; сейчас он много говорит о Мавзолее, по телевизору на эту тему выступает, вообще волнуется, когда речь идет о власти. Актеры ему даже подарили на какой-то юбилей партбилет из металла, который не может быть сожжен. Остроумно очень поступили, но я считаю, что режиссер должен быть царедворцем, я назвал бы это мольеризмом – как у Мольера это было, потому что все-таки театр принадлежит государству и ты должен быть вежлив с чиновниками.
Вот так, товарищ Захаров, советский и российский актёр и режиссёр театра и кино, сценарист, театральный педагог, прозаик, драматург, публицист и общественный деятель, народный артист СССР (1991), лауреат Государственной премии СССР (1987) возглавлял, возглавлял, значит, с 1973 по 2019 гг. театр имени Ленинского комсомола, а потом разуверился. Андрей-то Вознесенский в этом смысле попорядочнее будет: мол, записался в царедворцы — отрабатывай государево жалование, а перед державами не срамись.
Ну, а сам-то поэт, может, вообще был свободным художником, который, как Пушкин, успешно зарабатывает литературным трудом и от властей не зависит, пишет что вздумается?
Андрей Андреевич был поэтом безусловно выдающимся. Через его стихи я и сам в юности воспринял многие гуманитарные идеи. Впрочем, это не его заслуга, просто вышеупомянутый его сборник был максимумом из «запретных плодов», которые удавалось раздобыть. Недоступность книг в СССР часто заключалась не в цензурных ограничениях, а в том, что в обычном магазине их было не купить. Мне повезло: «Иверский свет» подарил кто-то из московских знакомых. Но речь идет не об эстетической ценности поэзии Вознесенского, а о ее, так сказать, «хитрожопости».
Были поэты, которые, пересилив себя, делали пару реверансов в адрес советской идеологии и получали пропуск к более или менее обильным кормушкам. Пишешь разок про какую-нибудь ударную стройку (в случае Евгения Евтушенко, например, это была Братская ГЭС) — дальше можешь некоторое время предаваться свободному творчеству. Литератор, прошедший через такую процедуру, уже сам понимает «политику партии», и основ не сотрясает, разве что безопасно фрондирует, прокладывая для идеологов новые тропы к «людцам сердей». Некоторые так увлекались, что брались за партийную тематику добровольно и с удовольствием. Про Роберта Рождественского, например, бытовала пародия со словами (на мотив «Я сегодня до зари встану»):
Нет в стране у нас такой стройки,
Нет в стране еще такой плавки,
Чтоб я ей не не посвятил строчки,
Чтобы я ей не уделил главки.
Для Андрея Вознесенского таким идеологическим «пропуском в рай» стала поэма «Лонжюмо» о партийной школе, которую Ленин организовал для рабочих в 1911 г. Лонжюмо — пригород Парижа, так что Вознесенскому с темой партийного задания повезло: не нужно было «мараться» о стройки социализма, что так неохотно делали творческие натуры, рассчитывавшие на поддержку Союза писателей. Напротив, парижская романтика скрашивала даже революционную рутину.
Видимо, в процессе работы над «Лонжюмо» поэт и понял, что «заказчики» Октябрьской революции находятся вне России и играют по правилам далеким от тех, что прописаны в Конституции СССР и Уставе КПСС. К тому же учителем и кумиром Андрея Андреевича был Б. Л. Пастернак, который, видимо, тоже очень хорошо разбирался в том, откуда на самом деле поступают сигналы, в соответствии с которыми реформируется советское общество. Думаю, именно из такого теневого источника и поступил заказ на поэму «Авось!», повествующую о похождениях графа Н. П. Резанова.
В статье «Памяти Герцена» Ленин писал (напомню эту хорошо известную в советское время цитату для новых поколений):
Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.
Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы будущей бури» — звал их Герцен. Но это не была еще сама буря.
Буря, это — движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий начинает расти на наших глазах.
По мере ознакомления с документами о движении декабристов мне всё больше кажется, что было в этой цепи (декабристы — Герцен — революционеры-разночинцы — большевики) еще одно, самое первое и скрытое звено — Русско-Американская компания, без капиталов которой декабристы так и остались бы забияками-мечтателями. Главный герой рок-оперы «Юнона и Авось» ездил в Калифорнию именно по делам этой фирмы, чтобы организовать поставки продовольствия на Аляску, где сельское хозяйство затруднено. Так что интерес советских идеологов именно к этой фигуре не случаен. Граф Резанов — персонаж свободный от набившей оскомину революционности декабристов, и при этом обладает налетом такого же дворянского благородства. Предложение Андрея Вознесенского создать рок-оперу именно на этот сюжет выглядит с этой точки зрения уже не плодом творческих изысканий свободного художника, а, можно сказать, госзаказом, хотя под государством в данном случае следует подразумевать не cтолько официальные, сколько теневые структуры.
Вот мы и добрались до анализа самого произведения. Точнее говоря, разбирать будем не вышедшую в 1980-м г. рок-оперу, а поэму «Авось!», написанную Андреем Вознесенским на 10 лет раньше, произведение, кстати, небольшое, менее 20 страниц карманного формата.
Прежде всего закроем скучную любовную линию. Она несет в себе наименьшее количество «питательных веществ». 42-летний граф Н. П. Резанов действительно сватался к 16-летней дочке губернатора Сан-Франциско, города, принадлежавшего в то время (1806 г.) Испании. Андрей Вознесенский даже приводит цитату о сватовстве из письма Резанова графу Н. П. Румянцеву, который тоже играл в освоении Аляски большую роль, и не просто цитату, а с указанием на архивные атрибуты, что крайне необычно для литературного произведения.
Свадьба не состоялась по причине, как утверждается, различия в вероисповедании (жених православный, невеста католичка), но принципиальное согласие от будущего тестя было получено. Резанов намеревался добиться разрешения на брак у царя, однако по дороге в Петербург умер от простуды. Любовные страдания главных героев поэмы изображены в виде молитв к Богоматери, объединяющей две ветви Христианства. Счастливого конца у этой истории нет:
Спите, милые, на шкурах росомаховых.
Он погибнет в Красноярске через год.
Она выбросит в пучину мертвый плод,
Станет первой сан-францисскою монахиней.
Переходим к анализу той части поэмы, которая действительно проливает свет на исторические события.
В поэме «Авось!» практикуется достаточно вольное обращение с источниками, о чем автор добросовестно предупреждает. Например не упоминается, что граф Н. П. Резанов уже был однажды женат. Тестем его был не кто иной, как основоположник, архитектор Российско-Американской компании Г. И. Шелехов. Этот купец, один из богатейших в России, первым понял, что для защиты от конкурентов необходимо привлечь к участию в пушном промысле государство. Брак графа Резанова и 15-летней Анны Григорьевны Шелеховой стал как раз одним из осуществлений этого слияния. Сам купец не успел поучаствовать в деятельности новообразованной монополии, одним из акционеров которой стала императорская семья, он умер в 1795 г., но по крайней мере его дочь получила дворянский титул. Попользовалась она им, правда, не долго: в 1802 г. Анна Григорьевна умерла родами, успев дать жизнь сыну Петру и дочери Ольге. Так что в семейных делах граф Резанов был вполне опытен, что несколько омрачает миф о его пылкой влюбленности в Кончиту.
Склонность графа Резанова жениться на молоденьких (15-летней дочери богатейшего российского купца, 16-летней дочери испанского губернатора Сан-Франциско) может объясняться не только чрезмерной страстностью. Вряд ли таковая свойственна мужчине в возрасте 31 года (первое сватовство), и тем более 42-летнему. Возможно, это были браки по расчету, и если бы жениху удалось к наследству первого тестя добавить влиятельность второго, могущество его было бы сопоставимо с императорским. Но не повезло, не фартануло…
Вознесенский довольно расплывчато сообщает в своей поэме о назначении поездки графа (к тому же камергера) Резанова в Калифорнию. На самом деле у экспедиции была вполне конкретная цель — наладить поставки продовольствия, т. е. самых банальных пшеницы, овощей, мяса и т. п. на Аляску, расположенную в «зоне рискованного земледелия». Только вот источником этих товаров предполагалось изначально сделать не Калифорнию, а… Японию, которая в то время была крайне закрытой страной. И вот здесь начинаются события, по сравнению с которыми любовь Резанова и Кончиты — не более, чем скабрезный анекдот.
В рассматриваемой поэме есть два второстепенных персонажа — ДОвыдов и ХвАстов. Это такие милые шалопаи, воплощение мушкетерской доблести и удали: любят весело похулиганить, причем иногда с уголовными последствиями, но уж когда доходит до дела государева — пожертвуют всем, вплоть до собственной жизни.
Вознесенский, видимо, нарочно исказил эти распространенные русские фамилии. Может, чтобы «поиграть со словом», может, чтобы донести дух исторических источников, где слова действительно бывали написаны с ошибками, а может и для того, чтобы прикрыть сомнительные деяния реальных спутников Резанова — лейтенанта Н. А. ХвОстова и мичмана Г. И. ДАвыдова. То, что они натворили, даже закрепилось в историографии под собственным названием — «Инцидент Хвостова и Давыдова», и последствия их безобразий Россия расхлебывает до сих пор. В западной части нашей страны, где нужно, помимо всего прочего, заботиться еще и о кассовых сборах от проката рок-оперы «Юнона и Авось», предпочитают об инциденте Хвостова и Давыдова помалкивать, но на тихоокеанских берегах он хорошо известен. По крайней мере в Вестнике Дальневосточного отделения РАН, № 4 за 2005 г. это дело детально расписано аспирантом Осакского университета Д. М. Зайцевым. Оказывается,
Бриг «Юнона» и тендер «Авось» под командованием лейтенанта Н. А. Хвостова и мичмана Г. И. Давыдова совершили в 1806-1807 гг. серию нападений на японские фактории на островах Сахалин и Итуруп. Цель акции — силой заставить японское правительство установить торговые и дипломатические отношения с Россией.
Старое доброе «принуждение к миру»… Хорошо известно, что Япония до 1867 г. была закрытой страной. Дипломатические контакты с европейскими державами устанавливались там с большим трудом. Российской империи это поначалу удалось, но свой шанс закрепиться там она упустила:
В 1792 г. в Японию было отправлено первое русское посольство во главе с Адамом Лаксманом, главной задачей которого было добиться открытия одного из портов для торговли с Россией. Лаксману удалось установить хорошие отношения с княжеством Мацумаэ и при его посредничестве получить от японских властей разрешение на заход русского судна в Нагасаки. Русское правительство сразу не воспользовалось разрешением, полученным Лаксманом, и не продолжило переговоры. Внимание России в то время было занято европейскими делами – организацией коалиции против революционной Франции и разделом Польши (1795 г.). Длительная ведомственная переписка и смерть в ноябре 1796 г. Екатерины II помешали организации второго русского посольства в Японию. Новое посольство под руководством Н. П. Резанова (1764–1807) прибыло в Нагасаки только 26 сентября 1804 г.
Вот оно чо, Мехалыч! В Японию, а не в Калифорнию изначально плыл Резанов, чтобы обеспечить своих аляскинских подданных элементарной едой! И только накосячив с Стране восходящего солнца камергер был вынужден переметнуться на другой берег Тихого океана. Помогли же ему испортить отношения с «самураями» те самые Давыдов и Хвостов.
Всё началось с того, что 23 марта 1805 г. японцы вежливо послали экспедицию Резанова, без толку проторчавшую в Нагасаки несколько месяцев… куда-то в направлении Калифорнии. Прибывший из Эдо (старое название Токио) официальный представитель Тояма Кинсиро сообщил русской делегации, что японское правительство отказывается установить дипломатические и торговые отношения с Россией.
Есть анекдот о том, как заставить русского прыгнуть с Эйфелевой башни: сказать, что с нее прыгать запрещается. Так произошло и на этот раз. Нет, политес был соблюден, получив отказ, наши переговорщики вежливо удалились, но обиду затаили. В тайном письме императору Александру I граф Резанов писал:
Я не думаю, чтобы Ваше Величество вменили мне в преступление, когда имея теперь достойных сотрудников, каковы Хвостов и Давыдов, и помощью которых выстроив суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матсмае селение их, вытеснить их с Сахалина и разнести по берегам страх, дабы отняв между тем рыбные промыслы, и лиша 200 000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга, к которому они обязаны будут.
Подобные планы он озвучил и своим подчиненным. Давыдов и Хвостов всерьез стали готовиться к пиратскому десанту. Впрочем, 24 сентября 1806 г. (по возвращении из Калифорнии) граф одумался и направил Хвостову дополнение к инструкциям, в соответствии с которыми следовало ограничиться только разведкой положения дел в японской колонии на Сахалине. Хвостов глазам своим не поверил. Дело в том, что, в отличие от более-менее трезвомыслящего Давыдова, лейтенант был любителем выпить и побуянить, что признавал и сам граф:
…на одну свою персону, как из счета о заборе его увидите, выпил 9,5 ведер французской водки и 2,5 ведра крепкого спирта, кроме отпусков другими, словом, споил с кругу корабельных подмастерьев, штурманов и офицеров… пьянство нимало не прекращается, ругательства и угрозы весьма неимоверные, стреляют ночью из пушек, на верфи за пьянством корабельных подмастерьев работы идут медленно, матросы пьют… Давыдов объявил мне, что сделал с Х… последнюю компанию, он более служить с ним не хочет…
Интересно, что фрагмент этого донесения, приведенного в вышеназванной научной статье Д. М. Зайцева, цитирует в своей поэме и Андрей Вознесенский. Более того, поэт добавляет, что за неподобающее поведение распоясавшегося лейтенанта Хвостова и примкнувшего к нему мичмана упрятали в каталажку. Давыдов жаловался:
18 октября 1807 г. Когда я взошел к Капитану Бухарину, он, призвав караульного унтер-офицера, велел арестовать меня. Ни мне, ни Лейтенанту Хвастову не позволялось выходить из дому и даже видеть лицо какого-либо смертного… Лейтенант Хвастов впал в опасную горячку. Вот картина моего состояния! Вот награда, есть ли не услуг, то по крайней мере желания оказать оные. При сравнении прошедшей моей жизни и настоящей сердце обливается кровью и оскорбленная столь жестоким образом честь заставляет проклинать виновника и самую жизнь.
В поэме, где нет ни намека на пиратство против японцев, это выражено так:
ДОВЫДОВ: А что ты думаешь, Хвастов?…
ХВАСТОВ: Бухарин! Сука! Враг Христов!
Сатрап! Вор! Бабник! Педераст!
ДОВЫДОВ: Тсс… Стражник передаст…
ХВАСТОВ: Хрен! Скот! Мы, офицеры, страждем!
Эй, стражник!
Нажрался, паразит. Разит.
СТРАЖНИК: С-ик тран-зит…
Восток алеет. Помолись.
ХВАСТОВ (бледнеет): Это мысль.
О, Дева, в ризах как стеклярус!
Ты что, к Резанову являлась!
(Мы на Тебя не слали кляуз,
мы за Тебя интриговали
против американской крали).
Спаси невинных индивидов!…
(В ужасе.) Гляди, Довыдов.
Распались цепи. Стража отвалилась.
Дверь отворилась.
И кони у крыльца в кибитке…
ГОЛОС: Бегите!
По трассе будущей Турксиба.
ДОВЫДОВ И ХВАСТОВ: Спасибо!
(Бегут.)
ДОВЫДОВ: Зер гут.
Религия не лишена основ.
А? Что ты думаешь, Хвастов?
Складывается впечатление, что Хвастов и Довыдов угодили под арест просто за пьяный дебош. На самом деле их ярость вызвала отмена операции по «принуждению японцев к миру». Лейтенант ринулся к начальнику (Резанову) за разъяснениями, но тот уже отбыл в Петербург. Хвостов и Давыдов оказались предоставлены самим себе в принятии решения о том, нападать ли на японские фактории и, конечно же, решили нападать.
11 октября, захватив в плен четверых японцев, русские моряки полностью разорили японскую факторию в Кусюнкотан (современный г. Корсаков). Со склада фактории было изъято 600 мешков риса, большое количество сакэ и других товаров. Все постройки, храм, рыболовные сети и лодки японцев были сожжены. В мае 1807 г. «Юнона» и «Авось» появились у берегов Итурупа. 18 мая после обстрела побережья из пушек русские высадили десант в бухте Найбо и сожгли находившийся здесь небольшой японский сторожевой пост. В Найбо было захвачено в плен пять японцев, 20 мешков риса, весь провиант был перегружен на корабли.
20 мая русские корабли совершили нападение на японскую факторию в Сяна (в настоящее время г. Курильск). Сравнительно многочисленный (около 300 чел.) гарнизон Сяна был легко разгромлен, а сама фактория полностью разграблена и разрушена. Посетив Уруп, оба судна 10 июня вошли в зал. Анива. Предав огню оставшиеся там японские строения, Хвостов и Давыдов двинулись в направлении Хоккайдо.
В конце июня у северо-западной оконечности Хоккайдо «Юнона» и «Авось» сожгли четыре японских судна и уничтожили сторожевой пост на о-ве Рисири. Бывший на судах груз был захвачен.
Трудно сказать, было ли это тайной операцией, списанной на «пьяное самодурство» или лихие ребята действительно по собственной инициативе вызвались постоять за Русь-матушку. Возможно, подлинным мотивом рейда Хвостова и Давыдова был даже банальный грабеж. Как бы то ни было, официальные власти, как государственные, так и коммерческие, поспешили от инцидента откреститься:
В дореволюционный период русское правительство осуждало этот рейд как пиратский, не имеющий никакого отношения к официальной политике государства. В 1808 г. Адмиралтейств-коллегия признала Хвостова и Давыдова виновными в самовольном нарушении правительственных инструкций о сугубо мирном развитии взаимоотношений с Японией и бесчинствах против японцев… Правление Российско-Американской компании (РАК) заявило о непричастности к экспедиции.
Приключения Резанова и его компаньонов на Тихом океане можно было бы рассматривать как курьёз, хотя и не лишенный драматизма, но вся эта история оставляет впечатление недосказанности. Ведь мы не знаем, как в тех краях обстояли дела до тех пор, пока события не начали отражаться в официальной переписке, сохранившейся в архивах Российской империи. Бумаги же, проливающие свет на историю Российско-Американской компании, были утрачены в момент ее ликвидации, «затерялись в пути» как и деньги за проданную Аляску. Возможно, когда-то русских в Японии встречали более приветливо, что и пытались восстановить Резанов, Хвостов и Давыдов.
Соперничество России и Японии на Тихом океане продолжилось и после ухода Российской империи с Аляски. Русско-Японская война, КВЖД, сотрудничество СССР с Маньчжоу-Го, освобождение Маньчжурии в конце лета 1945 г., длительное отсутствие мирного договора между Россией и Японией можно рассматривать как спорадические всплески тлеющего конфликта, а можно попытаться взаимоувязать эти «этапы большого пути» в чью-то долговременную стратегию.
Интересно, что спектакль «Юнона и Авось», созданный Андреем Вознесенским и Марком Захаровым на этот экзотический сюжет, вызвал ажиотаж не только в СССР, где явно подогревался усилиями властей, но и в буржуазных странах. Поэт вспоминал:
В Париже я рассказал о «Юноне» Пьеру Кардену и прокрутил ему пленку об опере. Карден был в восторге. Он пригласил театр в Париж на гастроли. Ему это удалось, потому что он нашел какой-то ход к Ю. В. Андропову. Я вспоминаю, что было на премьере в театре «Эспас-Карден». Париж был покорен темпераментом и талантом Караченцова и Шаниной. Карден, который не понимал по-русски совершенно, влюбился в хрип Караченцова. На парижские спектакли зрители прилетали самолетами из Нью-Йорка, Лондона, Милана. На поклонах вся сцена была завалена орхидеями, актеры шли по цветам, как по ковру. Карден так полюбил «Юнону», что задумал поставить ее на берегу моря, с тем чтобы к берегу приставал настоящий корабль, а любовные сцены шли при настоящей луне.
Более того, Википедия свидетельствует, что крошечное, затерянное в Тихом океане государство Ниуэ заказало Польскому (?) монетному двору выпуск памятной монеты, посвященной спектаклю. Надписи на ней сделаны на русском языке. Что ж удивляться упоминанию Турксиба, ударной советской стройки, на которой отметился даже Остап Бендер в поэме о тихоокеанских событиях начала XIX в.? Возможно, оно тоже появилось в поэме «Авось!» не для красного словца.
PS. В утёс, на котором Кончита горевала по уехавшему навсегда графу Резанову, сейчас вмонтирована одна из опор моста Золотые ворота.