Я думал, что умру от старости. Но когда Россия, кормившая всю Европу хлебом, стала закупать зерно, я понял, что умру от смеха.

Приписывается У. Черчиллю.

Хлеб в виде зерна (в основном пшеницы) столетиями был основным продуктом российского экспорта. Примерно тем же, чем в наши дни являются нефть и другие богатства недр. Разница между хлебом и нефтью существенная. Нефть это процентов на 70 готовый продукт, основную работу по созданию которого проделала природа. С хлебопашеством же не так. Зерно становится объектом приложения труда еще до того, как попадет в почву, поскольку землю прежде нужно разрыхлить вспашкой и боронованием.

В давние времена, чтобы получить максимальную прибыль со своей земли, феодалы должны были не только правдами и неправдами заставлять крестьян обрабатывать площади гораздо большие, чем нужно для прокорма самих работников. Нужно было также следить за тем, чтобы эксплуатируемые не исчезали с земель, к которым прикреплены. Исчезать они могли в силу своей извечной склонности к бегству, но не только. Земля могла обезлюдеть, например, в результате эпидемии, как в Англии в середине XIV в., когда землевладельцы и рады были бы кого-нибудь поэксплуатировать, да вымерли все годные для этого. Если говорить о России, которую Черная смерть обошла стороной, то здесь была другая напасть. Крестьян столетиями угоняли в полон разномастные кочевники.

В Соборном уложении 1649 г. (том самом, которое окончательно запретило своевольный уход российских крестьян от землевладельцев) есть целая глава, хотя и небольшая, «Об искуплении пленных». Она регламентирует выкуп в складчину соотечественников, попавших в неволю. Это делалось не только из соображений христианского человеколюбия. Показательны отпускавшиеся для этой цели суммы. На выкуп из плена крестьян выделялось ненамного меньше денег, чем на выкуп служилых людей: 15 рублей «со ста четвертей» в первом случае, 20 во втором. Это намного больше того, что тратилось на выкуп «деклассированных» пленников, т. е. захваченных при невыясненных обстоятельствах и не подтвердивших свое социальное происхождение. К таковым относились, например, дети, или люди пробывшие в плену так долго, что уже не способные ничего рассказать о своей прежней жизни. На выкуп таких «полоняников» с неопределенным статусом отпускалось лишь 5 рублей «со ста четвертей». Так что дело не в абстрактной любви к ближнему, а в том, что крестьянин должен вернуться на свою землю и продолжить ее обрабатывать.

О том, что без хлебопашцев земля не имеет особой цены, знать имела представление еще во времена Киевской Руси. Так, согласно летописям той поры, собравшись в 1103 г. для обсуждения грядущего набега на половцев, князья решили, что не следует идти в поход слишком рано весной, потому это может отрицательно сказаться на посевных работах. Присутствовавший при этом Владимир Мономах сказал возразил: «Дивно ми, дружино, оже лошадии жалуете, ею же то ореть, а сего чему не промыслите, оже то начнеть орати смерд, и приехав половчин, ударить и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехав иметь жену его и дети его и все его именье. То лошади жаль, самого не жал ли?». Не совсем понятно, жалел ли князь смерда как соотечественника или, наряду с лошадью, как ценную рабочую единицу, но то, что помимо патриотизма князьями двигали и некоторые экономические соображения — несомненно.

В целом «алгоритм феодализма» можно описать так:

1. «отжать» территорию у свободных общинников;
2. защищать ее;
3. не позволять крестьянам разбегаться;
4. возвращать убежавших или угнанных;
5. угрозами и наказаниями заставлять работать на барщине или платить оброк.

Что же еще, что же еще?… Ах, да! Кормиться же земледельцам чем-то надо. Впрочем, они же крестьяне, а не рабы. Им, эвон, земельные наделы нарезаны. Как раз такие, чтобы с голоду не померли да небольшие излишки на необходимую одежду и инвентарь могли выменять. В иной неурожайный год, конечно, не то что излишков не было, но и до весны дотянуть зерна не хватало, но на то был барский амбар со страховым фондом. Хлеб оттуда получить крестьянам было можно, но, конечно же, в счет будущих дополнительных отработок, т. е. на кабальных условиях. Ну, а выращенную пшеницу у дворян (а частично и у крестьян), охотно покупали коммерсанты, продав в Европе и вернув в виде модных товаров. Кто-то из тогдашних писателей (кажется, И. А. Крылов) подсчитал, что какая-нибудь парижская брошка или шляпка для помещицы-модницы могла обойтись в пуд зерна, добытого крестьянским потом. Причем брошки и пряжки европейцы старались поставлять в аграрные страны как можно менее долговечные. И не потому что не умели делать добротные, а потому что нужен был повод получить русский хлеб и в следующем году. Для этого же с удивительной быстротой менялась мода на одежду.

Так бесхитростно была устроена российская аграрная экономика в XVIII — XIX вв., хотя тягу к элементам красивой европейской жизни русские дворяне начали испытывать еще как минимум в XVII в. Но было в этой системе и несколько деталей не столь очевидных.

Во-первых, не все земли одинаково плодородны. Название «зона рискованного земледелия» для пространств к северу от Москвы, было, думается, актуальным и 100, и 200, и 300, и 400 лет назад. Близ таких городов, как Вологда, Архангельск выращивать в товарных объемах пшеницу — основной экспортный продукт — было бессмысленно, поэтому часть хлеба, выращенного на плодородном юге, нужно было зарезервировать еще и для неблагоприятных в плане земледелия уделов. Зато через северные регионы проходили пути сбыта зерна в Европу, где спрос на этот товар был всегда достаточно велик, для того чтобы немецкие и английские купцы готовы были скупать этот товар даже с нарушением российских законов. Один из таких случаев привел к бунтам в Новгороде и Пскове.

В в 1650 г. хлеб в северных российских уделах не уродился. Цены на него держались необычно высокие, что особенно остро стало ощущаться к концу зимы. Псковичи возмущались, в частности, спекуляциями купца Ф. Емельянова, который решил «нагреть руки» на народном бедствии. В Новгороде, где тоже ощущался дефицит, действовал московский торговец М. Облезов, который скупал хлеб в пригородах и, как его псковский «коллега», отправлял на внешний рынок.

Власти, вместо того, чтобы урегулировать ситуацию, решили продать за границу еще и существенную часть стратегического зернового запаса. В причастности к незаконному вывозу зерна за границу был заподозрен, например, датский посланник И. Краббе. Вопреки царскому запрету вывозить в Швецию продовольствие, воевода Ф. А. Хилков давал некоторым купцам разрешения на такой экспорт, причем не только русским, но и иностранцам.

Жители Новгорода и Пскова решили, что нужно брать власть в свои руки и самим пресекать вредительские и непатриотичные (ведь хлеб уходил в потенциально враждебные державы) действия купцов. Оппозицию в Новгороде возглавили И. Жеглов и И. Молодожников, организовавшие т. н. «мятежную земскую избу». Там недовольные написали челобитную царю о злоупотреблениях воеводы Хилкова (потворствует спекулянтам, ослабляет обороноспособность, не выполняет царских приказаний), помянув недобрым словом и местного митрополита Никона, вставшего на откровенно провластную позицию (кстати, это тот самый Никон-реформатор).

При попытке отправить сообщение в столицу, земцы столкнулись с сопротивлением воеводы, который заявил, что права обращаться к верховной власти они не имеют. В итоге челобитная, которую должен был доставить в Москву дворянин Соловцов, была перехвачена, а сам курьер посажен под караул.

Митрополит Никон тоже как мог препятствовал проявлениям недовольства, применив даже некие магические «гадания», которые действительно на время снизили остроту ситуации. После того, как в середине марта рассерженные горожане объявили о низложении воеводы и разгромили дворы некоторых наиболее ретивых спекулянтов, иерарх даже проклял лидеров бунтарей, чем усугубил конфликт: через два дня Никона самого избили.

Новгородское хлебное восстание быстро сошло на нет, да и изначально было, думается, «бунтом на коленях», как все выступления, исходящие из действенности апелляций к «доброму царю». Например, у зачинщиков не хватило политической воли, чтобы объединиться с восставшими в те же дни псковичами. Достаточно было к стенам Новгорода подойти войску во главе с князем И. Н. Хованским, чтобы волнения утихли. В итоге более 150 человек были подвергнуты наказаниям кнутом и батогами. (См. Соловьёв С. М. Мятежи во Пскове и Новгороде (1650). // Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. Т. X, гл. II).

Четкое понимание того, что необходимо оставлять в России достаточную для прокорма местного крестьянского населения часть зерна, стало одним из залогов стабильности режима Екатерины II. Вопреки алчности иностранных купцов и местных воротил, стремившихся выгрести из страны максимальное количество товарной пшеницы, она считала заботу о низких ценах на хлеб одной из первоочередных, и, опять таки, отнюдь не только из христианского человеколюбия. В распоряжении императрицы была казна, пополнявшаяся от зернового экспорта. Для его успеха земледельцы (как минимум, законопослушные) не должны были чувствовать угрозы голода. На эксессы вроде тех, что обнаружились во время суда над Салтычихой, можно было не обращать особого внимания. Страх перед барином в те времена был всего лишь одним из эффективных экономическим инструментом, повышавшим производительность земледельческого труда.

В связи с зерновой политикой Екатерины вспоминаются еще два сюжета. Первый можно найти в переписке императрицы с графом Паниным. В июне 1767 года гамбургские купцы, покупавшие русскую пшеницу на Белом море, через свой магистрат просили отменить указ, согласно которому пятую часть вывозимого через Архангельск зерна (стратегический запас) следовало оставлять на складах в этом северном порту. Мол, город с окрестностями столько не потребляет, в столицы зерно из этих амбаров не вывозится, да и хранение этого товара чревато пожарами и прочими рисками. В документе сказано, что вывозом хлеба через Архангельск занимается 27 гамбургских торговых домов, 5 из которых держат там свои постоянные представительства. Купцы просили отменить закон о зерновом стратегическом запасе поскорее, поскольку «в течение сих летних месяцев многие из Гамбурга к Архангельску приходят корабли для нагружения и забрания пшеницы».

Екатерина ответила немцам, что о затронутой ими проблеме архангельский губернатор писал ей еще год назад и даже заменил на свой страх и риск оставляемую в городе пятую часть зерна с пшеницы на рожь (она была для экспортеров гораздо менее ценной). Тем не менее, изначальное распоряжение оставила в силе: в регионе, где из-за холодного климата собственный хлеб не выращивается, жители без такого запаса могут столкнуться с массовым голодом.

Второй эпизод в связи с зерновой политикой Екатерины II упоминает в одном из своих очерков С. Н. Шубинский. Приехав в Тулу, императрица была пышно встречена наместником М. Н. Кречетниковым, сановником весьма влиятельным, но не отличавшимся управленческими дарованиями. Екатерину же во время этой поездки интересовали не столько почести, сколько экономическая ситуация в южных губерниях.

Роль тайного агента царицы сыграл придворный весельчак Л. А. Нарышкин. Скромно одевшись, он неузнанным посетил городской рынок и выяснил, что цены на продукты, а главное — на хлеб там очень высокие. Купив каравай и двух уток, Лев Александрович преподнес их императрице, которая не преминула поинтересоваться ценой «трофеев». Узнав, что за хлеб отдано 4 копейки — очень дорого для тех времен — Екатерина была сильно раздосадована на Кречетникова, который в своих рапортах сообщал о высоких урожаях и доступности продовольствия во вверенной ему губернии.

Между тем вся местная знать вечером ждала Екатерину на специально устроенном в честь ее приезда балу, в надежде хоть краешком глаза увидеть столь редкую и почетную гостью. Императрица решила проучить наместника:

Когда графиня, состоявшая при императрице статс-дамой, явилась, Екатерина объявила ей, что не поедет на бал и, рассказав, в чем дело, прибавила: “Могу ли я принять в нем участие и веселиться, когда, может быть, здешние жители терпят недостаток в хлебе”. Она поручила Скавронской отправиться вместо себя и сообщить, что она не в состоянии приехать вследствие внезапного нездоровья… Подумайте и вообразите себе, как сильно поразились все, бывшие тогда в собрании, и как изумились, увидав вместо государыни нашего только наместника, ведущего за руку графиню Скавронскую… Что же касается до госпож, обманувшихся в наилестнейших своих надеждах и увидевших тогда, что все их траты и убытки, употребленные на свои наряды, обратились в ничто и сделались тщетными, то прискорбия, сожаления и даже самой внутренней досады изобразить никак было не можно…

Прощаясь с Кречетниковым, она ⟨Екатерина⟩ обошлась с ним довольно ласково и лишь слегка заметила ему о чрезвычайно высоких ценах на хлеб в городе. Кречетников пришел в величайшее смущение и замешательство, хотел что-то объяснить в свое оправдание, но императрица прервала его, сказав:

– Надобно поскорее помочь этому горю, чтобы не случилось большой беды, — и с этими словами села в свою карету, выразив желание, чтобы никто ее не провожал.

Хотя гроза и благополучно миновала Кречетникова, но все-таки тульский хлеб дал ему себя знать: он не получил никакой награды.

У этой истории есть курьезное продолжение, которое каждый может прочитать самостоятельно, перейдя по ссылке. Важно же то, что при Екатерине II понимали простой принцип: хочешь торговать зерном на внешнем рынке в долгосрочной перспективе — препятствуй бесконтрольному вывозу хлеба, чтобы не оставить голодными земледельцев. Иначе, вслед за стратегическими амбарами, опустеет и казна.

О том, насколько серьезной была борьба с иностранными коммерсантами, стремившимися вывести из России зерно, не взирая на перспективу голода внутри страны, свидетельствуют многие факты. Из наиболее ярких — очень поздний запрет на экспорт пшеницы в голодном 1891 г. Если не пользующуюся в Европе спросом рожь перестали вывозить на внешний рынок уже в августе, то пшеницу лишь в середине октября, несмотря на явную недостаточность собранного урожая. В феврале, хотя голод еще не кончился и до нового урожая было далеко, экспорт пшеницы возобновили. А ведь это не при «царе-тряпке» Николае II, а при его «могучем» отце Александре III. Выходит, и он не мог найти управу на рыночных воротил.

Одним из ярчайших примеров хищнического «выгребания» зерна из России стал 1917-й год, когда революция вспыхнула именно из-за нехватки хлеба. Резервы имелись, но они были сверхцентрализованы вследствие всегда присущей российским властям гигантомании. Например, построенный в 1897 г. при Новороссийском порту крупнейший в Европе элеватор контролировал огромные объемы зерна, т. е. было достаточно подписи одного человека, чтобы оставить голодными миллионы людей. Правительству следовало бы «не класть все яйца в одну корзину» и построить множество небольших зернохранилищ, разместив их в каждом уезде, но этого, «почему-то», не было сделано…

Бойкая торговля хлебом с Европой продолжилась и в годы советской власти. Торгпредство СССР в Берлине кипело работой уже в начале 1920-х, когда в Петрограде за счастье еще считался суп из селедочных голов. Зерно по-прежнему было самым ходовым товаром, с помощью которого большевики расплачивались за навязанную извне индустриализацию. Вред получался многократный. С одной стороны, приобреталось оборудование, до которого страна еще не доросла (тракторные заводы), а с другой на экспорт под чистую выгребался «внутренний» хлеб, что породило знаменитый украинский голодомор. Думается, что и НЭП был задуман не по внутри-, а по внешнеэкономическим причинам. Большевикам нечем стало расплачиваться со своими европейскими хозяевами. Пришлось прекращать кошмарить крестьян и возвращать их к привычным занятиям. Правда, став формально свободными, советские земледельцы, в отличие от своих крепостных предков, теперь совершенно справедливо хотели получать что-то взамен своей продукции. Известен эпизод, когда комиссия, в состав которой входил и Сталин, ездила по стране и интересовалась у крестьян, почему они так мало продают государству зерна. Выяснилось, что советская власть просто не в состоянии выставить для сделок с ними хоть какой-то обменный эквивалент. «А ты, парень, спляши, может я за это сколько-то зерна и продам,» — сказал в одной деревне Сталину какой-то мужичок, даже, наверно, не предполагавший, чем могут обернуться для миллионов крестьян эти слова.

Говорят, последний вагон с пшеницей был отправлен из СССР в Германию в ночь на 22-е июня 1941 г. Не могу подтвердить этот факт ссылкой на источник, но не удивлюсь если выяснится, что такие вагоны были отправлены и 23-го, и 24-го, и 25-го июня… А вот фото молодых людей, обращавших внимание партийных органов на то, что экспорт хлеба производится во время голода, нашел буквально на днях:

7 мая 1941 года 17-летний Виктор Савиных и еще девять учеников Тайшетской средней школы (Тайшетский район находится в Иркутской области России) в возрасте от 14 до 17 лет были арестованы за коллективное письмо Сталину о «недопустимости отправки в фашистскую Германию эшелонов с зерном в то время, когда советские люди голодают»…

Почти все получили по 10 лет лагерей и отправились отбывать наказание на Колыму.

Подтверждений же голода 1946–1947 гг., во время которого продовольствие продолжало вывозиться на Запад, мне даже в источниках искать не нужно. Мой отец рассказывал, что 6-летним ребенком, больным рахитом от недоедания, он собирал в послевоенные годы на болотах чаячьи яйца. Другой еды в некоторые дни просто не было. Во время одной из таких вылазок он провалился под лед и, чудом спасшись, стал ревматиком на всю оставшуюся жизнь. Вот так жили дети победителей, отдавших жизни на фронтах Великой Отечественной войны, когда государство продавало продовольствие за границу во имя «светлых целей» какой-нибудь очередной …зации.

Насыщенность внутреннего рынка дешевым хлебом — нехитрый секрет успеха диктаторских режимов в странах с не слишком требовательным населением. Не так давно я экспериментировал с домашней выпечкой, и, отправившись в гастроном за мукой (обычно ее покупает супруга) с удивлением обнаружил, что килограмм этого пищевого продукта, способный дать человеческому организму энергию на несколько суток, стоит примерно столько же, сколько пара поездок на городском транспорте. В то же время готовый, уже выпеченный промышленным способом хлеб, стоит еще дешевле в удельном исчислении. Проще и дешевле купить буханку, чем делать ее самостоятельно. Будучи очень далек от восхвалений в адрес нынешнего российского режима, не могу не отметить: наша страна достигла хотя бы этого, и достигла скорее ценой очень дорогостоящего многовекового опыта, чем благодаря усилиям правительств. Не нужно переоценивать их щедрость: нашим ли министрам, приостановившим экспорт зерна в Египет в засушливом 2010 году, не знать, как легко голод провоцирует цветные революции в нынешних перенаселенных странах.

Публикация в Telegraph