(На заставке — останки из собора Парижской Богоматери приписали поэту Жоашену дю Белле. via).
Художник-руинист Джованни Пиранези хорошо известен приверженцам альтернативной истории. Его гравюры — один из главных аргументов в пользу теории потопа. Считается, что Пиранези с фотографической точностью запечатлел Рим, разрушенный гипотетической глобальной катастрофой. Оказывается, упоминания об этом стихийном бедствии можно найти и в литературе Возрождения.
На днях на Телеграм-канале «Гиперборейские сонеты», владелец которого Артем Серебренников публикует там свои добротные переводы стихотворений зарубежных авторов, я познакомился с творчеством французского поэта середины XVI в. Жоашене дю Белле. Он принадлежал к литературной группе «Плеяда», сыгравшей большую роль в реформировании французской лирики. В частности, ее члены ратовали за всяческое изучение и использование достижений античной литературы. Меня в биографии этого поэта заинтересовал период, когда он работал в Риме помощником посла (эту должность занимал какой-то его близкий родственник).
В Вечный город Дю Белле приехал в 1553 году, когда ему слегка перевалило за 30. Для альтернативщиков это время интересно тем, что незадолго до него, в 1538 году, по наблюдениям некоторых исследователей, Европу накрыла волна загадочных разрушений. В руины одномоментно обратились многие замки и монастыри, но почему это произошло — никто объяснить не может или не хочет. Официальные историки называют самые разные причины и рисуют картину, где все эти разрушения никак не связаны между собой, но вероятность такого совпадения невелика. Подробнее о разрушениях 1538–1539 годом можно узнать из видео Юрия Абарина.
Если сведения об этой катастрофе верны, между ней и приездом дю Белле в Рим прошло всего полтора десятка лет и недавний катаклизм должен был найти отражение в его творчестве. Упоминания о былых невзгодах Вечного города действительно не редки в стихах Дю Белле. Далее я буду приводить его стихотворения, в которых упоминается Рим. Перевод Вильгельма Левика.
Когда глядишь на Рим, в неистовой гордыне
Грозивший некогда земле и небесам,
И видишь то, чем стал театр, иль цирк, иль храм,
И все ж пленяешься величьем форм и линий , —Дивясь развалинам, их каменной пустыне,
Суди, каким он был, дошедший тенью к нам,
Когда прославленным в искусстве мастерам
Обломки пыльные примером служат ныне.И, видя каждый день, как Рим вокруг тебя,
Останки древностей раскопанных дробя,
Возводит множество божественных творений,Ты постигаешь вдруг в угаре зыбких дней,
Что Вечный город свой из пепла и камней
Стремится возродить бессмертный Рима гений.
На глазах у французского дипломата Рим возрождается из руин. Весь вопрос только в том, когда эти руины появились — 500 лет назад или 10. Логичнее предположить, что 10, потому что за 500 лет, будь они даже очень крепкими, от них остался бы лишь песок.
Приехав в Рим, Дю Белле оказался в центре придворной жизни, условностями которой очень тяготился. Об этом он много пишет. Казалось бы, именно его родная Франция по степени куртуазности должна была превосходить в то время другие европейские страны. Но нет, родина дю Белле — фривольная провинция по сравнению с итальянской столицей. Он не выдержал и 4 лет такой жизни и вернулся во Францию, чтобы профессионально заняться литературой.
Надменно выступать, надменно щурить взор,
Едва цедить слова, едва кивать при встрече
Иль шею втягивать подобострастно в плечи,
Тому, кто выше вас, твердя: «Son servitor!»«Messere si!» — вставлять в любезный разговор,
Добавить «e cosi» для уснащенья речи,
Хвастливо, будто сам ты был в кровавой сече,
Италию делить, ведя застольный спор;Сеньору целовать протянутую руку,
И, помня римскую придворную науку,
Таить свою нужду и бравый делать вид , —Вот добродетели того двора, откуда
Приезжий, обнищав, больной, одетый худо,
Без бороды, домой во Францию спешит.
Интересно, что в придворных кругах Рима модно говорить о каких-то войнах по разделу Италии (выделено в стихотворении), возможно, античных, возможно, современных или недавних.
Заимодавцу льстить, чтобы продлил он срок,
Банкира улещать, хоть толку никакого,
Час целый взвешивать пред тем, как молвить слово,
Замкнув парижскую свободу на замок;Ни выпить лишнего, ни лишний съесть кусок,
Придерживать язык в присутствии чужого,
Пред иностранцами разыгрывать немого,
Чтоб гость о чем-нибудь тебя спросить не мог;Со всеми жить в ладу, насилуя природу;
Чем безграничнее тебе дают свободу,
Тем чаще вспоминать, что можешь сесть в тюрьму,Хранить любезный тон с мерзавцами любыми —
Вот, милый мой Морель, что за три года в Риме
Сполна усвоил я, к позору своему.
Снова сравнение римской зарегулированности и парижской свободы. Придворная жизнь в Риме сложна и строга, что свидетельствует о более долгом развитии тамошнего государства по сравнению со странами, где пока еще сильна варварская вольность. Стихов о том, как трудно было сделать карьеру в Риме середины XVI в. у Дю Беле немало:
…Я у латинских вод, как Рима данник пленный,
Грущу о Франции, о дружбе прошлых лет,
О тех, кого любил, кого со мною нет,
И о земле Анжу, изгнаннику священной.Грущу о тех садах, о рощах и лугах,
О виноградниках, о милых берегах
Моей родной реки. И внемлет мне в пустынеЛишь гордый мир камней, недвижный, неживой,
С которым связан я надеждой роковой
Достигнуть большего, чем я сумел доныне.…За это скромное наследие отцов
Я отдал бы весь блеск прославленных дворцов
И все их мраморы — за шифер кровли старой,И весь латинский Тибр, и гордый Палатин —
За галльский ручеек, за мой Лире один,
И весь их шумный Рим — за домик над Луарой.
В следующем сонете дю Белле подтверждает традиционную версию хронологии и соглашается с тем, что падение античного Рима произошло 1000 лет назад. Однако, во-первых, он приехал туда уже после катастрофы и видит уже отстраивающийся Рим, который с одинаковым успехом мог быть разрушен как 1000, так и 10 лет назад. Во-вторых, будучи, несмотря на жалобы, довольно высокопоставленным придворным, поэт уже мог быть участником заговора по искажению хронологии. Возможно, кто-то из правящего круга, прочитав его стихи и увидев в них слишком откровенное свидетельство того, что Рим разрушен недавно, предложил добавить стихотворение, где явно прозвучало бы, что возраст города измеряется тысячелетиями.
Ни бушевавшие в стенах твоих пожары,
Ни полчища твоих бесчисленных врагов,
Ни те, кто сбросили позор твоих оков,
Ни гунны дикие, ни готы, ни скамары,Ни переменчивых судеб твоих удары,
Ни злоба десяти завистливых веков,
Ни ненависть людей, ни мщение богов,
Ни сам ты, на себя обрушивавший кары,Ни африканских бурь губительный налет,
Ни бог извилистый — разливом бурных во
д, Внезапным, точно смерть, в беспечном буйстве пира, —Настолько не могли тебя унизить, Рим,
Чтобы, разрушенный, величием своим
В самом ничтожестве не восхищал ты мира.
Здесь интересно еще и то, что наряду с «полчищами врагов» и политическими неурядицами, разрушавшими Рим, среди причин его упадка упомянуты и силы природы — бури, пришедшие со стороны Африки, и наводнения. Тибр действительно своими разливами регулярно наносил городу большой ущерб. Светоний пишет о деяниях Октавиана Августа:
Вид столицы еще не соответствовал величию державы, Рим еще страдал от наводнений и пожаров. Он так отстроил город, что по праву гордился тем, что принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным; и он сделал все, что может предвидеть человеческий разум, для безопасности города на будущие времена… Для охраны от пожаров он расставил посты и ввел ночную стражу, для предотвращения наводнений расширил и очистил русло Тибра, за много лет занесенное мусором и суженное обвалами построек.
Кстати, как будет показано ниже, при Дю Белле русло Тибра было таки завалено руинами, что свидетельствует о том, что… Октавиан Август жил после Дю Белле или был его младшим современником.
А вот что пишет Светоний о временах Отона:
…при выходе из города его задержал разлив Тибра, а на двадцатой миле дорога оказалась преграждённой обвалом здания.
Как видим, Рим при первых римских императорах по степени запущенности не сильно отличается от Рима времен Жоашана дю Белле, хотя интервал между этими эпохами составляет более 1500 лет по официальной хронологии.
В следующем стихотворении утвердившийся в Риме некогда деспотизм сравнивается со стихийными бедствиями, причем очень мощными, которые, видимо, европейцы пережили отнюдь не аллегорически:
Как в море вздыбленном, хребтом касаясь тучи,
Идет гора воды, и брызжет, и ревет,
И сотни черных волн швыряет в небосвод,
И разбивается о твердь скалы могучей;Как ярый аквилон, родясь на льдистой круче,
И воет, и свистит, и роет бездну вод,
Размахом темных крыл полмира обоймет
И падает, смирясь, на грудь волны зыбучей;Как пламень, вспыхнувший десятком языков,
Гудя, взметается превыше облаков
И гаснет, истощась , — так, буйствуя жестоко,Шел деспотизм — как вихрь, как пламень, как вода,
И, подавив ярмом весь мир, по воле рока
Здесь утвердил свой трон, чтоб сгинуть навсегда.
Из следующего стихотворения, мы с удивлением узнаем, что латынь в XVI в. (не говоря о более ранних) отнюдь не была «языком межнационального общения». Для высокообразованного француза дю Белле это всего лишь иностранный язык, на котором говорят в Риме, в Италии:
Когда, родной язык сменив на чужестранный,
В стихах заговорил я по-латыни вдруг,
Причина, мой Ронсар, не в том, что Рим вокруг,
Не в шуме древних струй, бегущих с гор Тосканы,Но в том, что здесь я раб немой и безымянный,
Томлюсь, как Прометей , — пойми, три года мук!
Что без надежд живу, и верь, мой добрый друг,
Виной жестокий рок, увы, не взор желанный.Но если от тоски в какой-то тяжкий миг
Овидий перешел на варварский язык,
Чтоб быть услышанным — так пусть простит мне музаМое предательство, — ведь у латинских рек,
Хотя б велик ты был, как Римлянин иль Грек,
Никто, Ронсар, никто не слушает француза.
Латынь поэт использует лишь для того, чтобы его стихи получили некоторую популярность в Вечном городе.
Вот еще кое-что о руинах:
Ронсар, я видел Рим — античные громады,
Театра мощный круг, открытый всем ветрам,
Руины там, где был чертог, иль цирк, иль храм,
И древних форумов стояли колоннады,Дворцы в развалинах, где обитают гады,
Щетинится бурьян и древний тлеет хлам,
И те, что высятся наперекор векам,
Сметающим с земли и племена и грады.
«Театра мощный круг, открытый всем ветрам», но за 1000 лет так и не разрушенный этими самыми ветрами. Крепко строили античные «равшаны и джамшуты».
Давайте доверимся переводчику В. Левику и воспримем фразу «древний тлеет хлам» в прямом смысле (надо бы посмотреть как в оригинале, но не хочется отвлекаться). Хлам — это бытовые предметы, отслужившие свой срок и выброшенные на свалку. Он преимущественно состоит из материалов органического происхождения, таких, как дерево, ткань, слоновая кость, плюс некоторые не слишком стойкие металлы (железо, бронза). Что из всего этого способно «протлеть» 1000 лет не разложившись на молекулы? Думаю, за такой период в Италии, стране с частой переменой влажной и сухой погоды, от «древнего хлама» уже лет за 30 не осталось бы и следа, особенно если учесть, что руины присыпаны слоем благоприятного для развития бактерий и грибов вулканического пепла. По крайней мере у меня на даче даже самые крепкие пни от яблонь сантиметров 40 в диаметре размягчаются лет за 5, а за 10 и вовсе превращаются в труху.
За 500 лет даже неорганический «хлам» потеряет форму или будет растащен окрестными жителями на стройматериалы не частично, а полностью. Где «сорок сороков» московских храмов, упоминающихся в стихах Марины Цветаевой начала XX в.? Большевики растащили большую часть из них на кирпичи в первые же десятилетия советской власти. Да и до них охотников «избавиться от старья» было предостаточно. А в Риме, окруженном плодородными, всегда плотно заселенными землями, где нужда в добротных стройматериалах никогда не ослабевала, руины простояли в целости и сохранности полтысячелетия? Так не бывает.
Достаточно 30 лет мирной жизни заселившихся на эти земли каких-нибудь лангобардов, для которых старые постройки не представляют культурной ценности, чтобы всё это растащили по кирпичику. Кто им запретит? Римские папы? Многие из них сами отсиживались вдали от буйств столичной черни. Сенат? Сенат, конечно, мог бы, но вот что интересно: с момента падения античной Римской империи до XII века никакого сената в Риме не было. Его специально возродили(!) во времена Фридриха Барбароссы, чтобы тому и некоторым строптивым папам жизнь медом не казалась. Императоры-германцы, может, запрещали растаскивать руины? Вот они-то как раз разрешали, им нужно было чем-то поощрять войско, и, судя по тому, как легко многотонный саркофаг волхвов был перенесен из Милана в Кёльн, проблем с транспортирокой не было. В общем, официальным историкам следовало бы научиться поскладнее врать, прежде чем рассказывать о переживших 500 и более лет руинах.
Размышляя о том, возвращаться ли во Францию или остаться в Риме, дю Белле пишет:
Так что ж, иль продолжать надеяться на что-то?
Или три года прочь? Три года снять со счета?
Я остаюсь, Морель! Нет, еду! Да иль нет?Как ехать и притом не ехать ухитриться?
Я волка за уши держу, как говорится,
Ну дай же мне, Морель, какой-нибудь совет!
«Держать волка за уши» — итальянская поговорка, которая встречается у Светония в биографии Тиберия:
Причиной его колебаний был страх перед опасностями, угрожавшими ему со всех сторон: «я держу волка за уши», — говорил он не раз. В самом деле: и Клемент, раб Агриппы, уже собрал немалый отряд, чтобы мстить за хозяина, и Луций Скрибоний Либон, человек знатного рода, тайно готовил переворот, и в войсках вспыхнули сразу два мятежа, в Иллирике и в Германии.
Конечно, официальная история объяснит применение этой поговорки тем, что поэт-дипломат Дю Белле был человеком образованным, читал древних авторов, цитировал их, придавая своим стихам дополнительный интеллектуальный блеск. Но, может, всё проще: эта идиома была расхожей фразой в те времена. Ее знали и охотно использовали все жители Рима, от мелкого клерка французского посольства Дю Белле, до… императора Тиберия, его старшего современника.
Вот еще одно природное наблюдение:
Пришелец в Риме не увидит Рима,
И тщетно Рим искал бы в Риме он.
Остатки стен, порталов и колонн —
Вот все, чем слава римская хранима.Во прахе спесь. А время мчится мимо,
И тот, кто миру диктовал закон,
Тысячелетьям в жертву обречен,
Сам истребил себя неумолимо.Для Рима стать гробницей мог лишь Рим.
Рим только Римом побежден одним.
И, меж руин огромных одинок,Лишь Тибр не молкнет. О неверность мира!
Извечно зыбкий вечность превозмог,
Незыблемый лежит в обломках сиро.
В Тибре лежат обломки былого Рима. За 1000 лет их или размыло бы водой, или занесло бы илом, или река сменила бы русло. Ничего этого не произошло, значит обломки недавние? А если еще учесть, что Октавиан Август очистил русло главной римской реки от руин… (см. выше).
Спустя три года Дю Белле возвращается из Рима во Францию и проезжает, спустившись с Альп, город Лион:
Сэв, как бежал Эней с развалин Илиона —
Из ада в рай земной , — так шел я к тем тропам,
Где после льдистых гор внизу открылись нам
Дома и площади родного мне Лиона,Где проложила путь гостеприимный Сона,
Чтоб, как Венеция, как Лондон, Амстердам,
Он цвел ремеслами на зависть городам,
Торговлей движимый и мудростью закона.И удивлялся я, что, как цветам весной,
Там счета не было мелькавшим предо мной
Купцам, печатникам, менялам, шерстобитам,И был я поражен огромностью мостов,
Когда на их горбы глядел, сойдя с хребтов,
И средь богатых мыз катил в возке открытом.
Кто-то хотел увидеть не разрушенный Рим? Вот, пожалуйста, точно такой же античный город «торговлей движимый и мудростью закона», а не королевским абсолютизмом. Даже мосты (акведуки, виадуки) вызывают не меньший восторг, чем римские. Недостаточно впечатлил Лион? Есть еще Париж, в котором «со времен античности» тоже ничего не изменилось:
Де-Во, как в океан, воды не прибавляя,
Чтоб раствориться в нем, десятки рек спешат,
Так все, чем этот мир, обширный мир богат,
Стекается в Париж, его не затопляя.Обилием искусств он Греция вторая,
Величием своим он только Риму брат,
Диковин больше в нем, чем в Африке, стократ,
Голконду он затмил, богатства собирая.Видали многое глаза мои, де-Во,
Уже их удивить не может ничего,
Но, глядя на Париж, дивлюсь ему как чуду.И тем обиднее, что даже здесь, мой друг,
Запуганный народ, обилье праздных рук,
Распутство, нищета, и грязь, и ложь повсюду.
Греция и Рим упоминаются здесь не как ушедшие в прошлое цивилизации, а как государства недавние, практически современные.
На этом закончим пока знакомство с поэзией Жоашана дю Белле. Я говорю
пока, потому что есть надежда на то, что вышеупомянутый Артем
Серебренников переведет вскоре еще одно произведение этого французского
поэта, где о римских древностях говорится уже не вскользь, а
целенаправленно. Оно так и называется — Les Antiquités de Rome.